Ночная сторона
Посмотрите на Землю с ночной стороны и уберите из этого взгляда того, кто смотрит.

Энергия солнечного света и древнего топлива, угля и нефти, течёт в вычислительные машины, в кремний их микросхем. Кремний вычисляет, вычисления направляют машины, машины добывают вещество для новых вычислений. По океанам идут контейнеры, под океанами лежат кабели, над ними висят спутники. В этом потоке есть тёплые пятна, которые называют себя людьми. С такой высоты они не отделены от остального. На этом участке течения вещество на время стало разговорчивым.
Вместе со смотрящим из взгляда уходят его привычки смотреть. Он смотрел со своего места, и выходило, что всё на свете делается ради него или против него: дождь шёл ему назло или ему в награду. О том, куда всё идёт, он судил по сегодняшнему дню, и будущее получалось у него таким же днём, только с машинами побыстрее. Сам он делал вещи с умыслом, поэтому при виде часов спрашивал о часовщике и так же у зверя и у города искал хозяина, который их задумал.
Без этих привычек остаётся то, что течёт. Течёт только там, где есть разница: горячее рядом с холодным, плотное рядом с пустым. Чашка горячего чая остывает на столе, потому что комната холоднее её: тепло уходит из чая в воздух, сначала быстро, а когда чай уже чуть тёплый, всё медленнее. Когда он сравнялся с комнатой, течь больше нечему и некуда, и сам собой чай обратно не нагреется. Воздух из проколотого мяча выходит, пока внутри он не станет таким же редким, как снаружи: это плотное рядом с пустым. Сколько ещё может утечь, столько и есть запаса: у только что налитого чая он большой, у остывшего его нет.
Запас достался Вселенной от её начала, без малого четырнадцать миллиардов лет назад, и всякая разница, какая есть в мире, взята из него. В конце запас истрачен, и течь больше нечему. Ночная сторона Земли лежит между началом и концом, намного ближе к началу.
Весь путь от начала до конца помещается на линейке, где деления идут так: год, десять лет, сто, тысяча, и каждое следующее значит вдесятеро больше лет, чем предыдущее. До времени, когда догорят последние звёзды, от сегодняшнего дня на ней остаётся неполных четыре деления. Шаг короткий, но каждое деление значит вдесятеро больше, поэтому лет в этом шаге в семь тысяч раз больше, чем прошло от начала.
Дождевая вода сбегает по склону вниз, пока есть куда. По дороге она сама собирается в ручьи, ручьи промывают себе русло, и следующая вода сбегает по нему быстрее, чем сбегала по ровному склону. Движение, весь путь от начала до конца, идёт как эта вода. Разница убывает, а вещество по дороге само собирается в то, через что она убывает: вода собирается в ручей, а вещество Вселенной собралось в ядра и атомы, в звёзды и планеты, потом в живое, потом в города и вычислительные машины. Огни на ночной стороне — то, что собралось к сегодняшнему дню.
Зола как топливо
В печи зола — конец: что сгорело, второй раз не загорится. В звезде то, что осталось от одного горения, при большем жаре загорается снова и служит топливом следующему. Всё вещество собрано шаг за шагом: каждый шаг строит из того, что оставил предыдущий, и собранное раньше остаётся внутри собранного позже.
В стакане воды всё это вложено одно в другое. Вода состоит из молекул, и в каждой молекуле один атом кислорода и два атома водорода. В середине атома находится ядро, плотный комок, в котором почти весь вес атома, а вокруг ядра держатся лёгкие электроны. Ядро сложено из частиц двух видов, протонов и нейтронов, а каждая такая частица — из трёх ещё меньших, кварков. У водорода ядро самое простое, один протон. Чем глубже лежит часть, тем раньше она собрана: протон старше ядра кислорода, ядро старше атома, атом старше молекулы.
Собираться всё это начало вместе со Вселенной, тринадцать миллиардов восемьсот миллионов лет назад. Вещество тогда было горячим и почти ровным: от места к месту его плотность отличалась на стотысячные доли. Обычно ровное значит конец, потому что расходиться дальше некуда: дым от спички расходится по комнате, пока не разойдётся ровно, и обратно в струйку не собирается. Запас достался Вселенной от её начала, а разницы в таком начале почти нет: всё одинаково горячее и одинаково плотное, и течь как будто нечему. Откуда же взялась разница?
Для вещества, которое само себя притягивает, ровное значит начало. Всякая частица тянет к себе всякую другую, как Земля тянет камень; это тяготение. Ровный слой снега на крутом склоне лежит тихо, но ему есть куда падать, и хватает малой неровности, чтобы он пошёл вниз. Веществу Вселенной склоном служит оно само, и каждой частице есть куда падать: к соседним. Там, где его чуть больше, тянет чуть сильнее, туда сползает соседнее, и тянет ещё сильнее.
Разницы в ровном веществе ещё нет, но, собираясь, оно делает её само. Комок плотен, а вокруг него становится пусто; сжимаясь, он греется, а вокруг холодно. Звезда в пустом холодном небе и есть такой комок. Запасом, с которого всё началось, была сама ровность: вещество лежало ровно, и ему было куда падать.
Физик Роджер Пенроуз описывает это как путь: всё, что само себя притягивает, идёт от ровного разброса к комкам. Дальше всего по этому пути лежит чёрная дыра, вещество, собравшееся так плотно, что от него не уходит и свет. Почему начало было таким ровным, неизвестно.
Собиралось вещество по мере того, как Вселенная остывала, а остывала она оттого, что расширялась, как остывает газ, когда ему дают раздаться. Чем горячее вещество, тем быстрее летят его частицы и тем сильнее бьют друг друга. Держаться вместе частицы могут только там, где удары слабее связи, которой они сцеплены. У самого носика кипящего чайника вода летит отдельными молекулами, и там её не видно: молекулы слишком быстры, чтобы сцепиться. Чуть дальше, где холоднее, они сцепляются в капли: это белое облачко над чайником и влага на холодном окне. На морозе капли схватываются в лёд. Каждая связь ждёт своей температуры, и чем связь прочнее, тем раньше, ещё в большом жару, она начинает держаться. Поэтому собиралось вещество с самого прочного: протоны и нейтроны — в первые миллионные доли секунды, ядра — в первые минуты, атомы — через триста семьдесят тысяч лет, а почти все молекулы ещё позже.
Первыми собрались протоны и нейтроны, при жаре около двух триллионов градусов. Кварки держатся в них прочнее всего, что собралось после: отдельного кварка в опытах так и не нашли. Ядро водорода в молекуле воды — протон, собранный тогда.
Ядра собираются слиянием, и у звёзд его называют горением. Лёгкие ядра сливаются в более тяжёлые и отдают при этом тепло, а ни огня, ни воздуха для этого не нужно. Слиться ядрам трудно, потому что они отталкивают друг друга и сходятся вплотную только на большой скорости, поэтому горению нужны жар и теснота.
В первые минуты жаркой и тесной была вся Вселенная, и горела она вся. Загорелась она на третьей минуте, когда остыла примерно до миллиарда градусов: до того жар разбивал всё, что успевало слиться. Горение шло несколько минут, и за это время сгорела четверть вещества по весу: она стала гелием, в ядре которого четыре частицы, два протона и два нейтрона. Дальше гелия горение не пошло, потому что в лестнице ядер, расставленных по числу частиц, нет пятой и восьмой ступенек: ядро гелия с прибавленной частицей разваливается сразу, два ядра гелия вместе тоже.
Три четверти вещества остались водородом, тем самым, на котором потом загорятся звёзды. Сгореть он не успел, потому что Вселенная разлеталась и остывала быстрее, чем шло горение: уже на третьей минуте вещество в ней было не плотнее воздуха. К концу первой четверти часа она остыла и поредела настолько, что ядра перестали сходиться, и горение погасло, как гаснет костёр, который разметало ветром: головни разлетелись недогоревшими. К запасу, который дала ровность начала, прибавился второй: топливо, которое не успело сгореть.
Атомам пришлось ждать триста семьдесят тысяч лет, потому что электрон держится у ядра гораздо слабее, чем частицы ядра держатся друг за друга. Всё горячее светится, и Вселенная была полна света, но пролететь далеко свет не мог: он натыкался на свободные электроны, и Вселенная была непрозрачной, как туман. Когда она остыла настолько, что электроны сели на ядра, туман рассеялся, и свет с тех пор летит свободно. Он и сейчас приходит со всего неба, но глазом его не увидеть. Свет летит порциями, фотонами, и чем горячее то, что светит, тем сильнее бьёт каждая порция. Этот свет остыл вместе со Вселенной: теперь так светило бы тело, остуженное до минус двухсот семидесяти градусов по Цельсию, меньше трёх градусов над самым низким холодом, какой бывает. Порции у такого света слишком слабы для глаза; это радиоволны, и ловят их антеннами. Как снимок, этот свет сохранил неровности, которые были в веществе, когда туман рассеялся.

Дальше вещество собирало тяготение, и в дело пошёл запас, который лежал в ровном начале. Места, где вещества было чуть больше, стали стягивать к себе соседнее. Сначала газу пришлось остыть, потому что горячий газ распирает сам себя и упасть к таким местам не может. Когда он остыл и начал падать, падение стало греть его заново: газ, который сжимают, греется, как греется велосипедный насос, когда им накачивают шину. Облако, падая внутрь себя, разогревает свою середину, и когда жар там доходит до миллионов градусов, водород снова начинает сливаться в гелий. По расчётам, первые звёзды зажглись так примерно через сто миллионов лет после начала. Вещество второй раз стало горячим и тесным настолько, чтобы гореть, и на этот раз жар держится миллионы и миллиарды лет.
Звезда горит стадиями: каждая, как пишут астрофизики, жжёт золу предыдущей. Пока в середине горит водород, тепло держит звезду против её собственного веса. Когда водород там кончается, держать становится нечему, середина сжимается и от сжатия греется, пока при ста миллионах градусов не загорается гелий, зола первого горения. Три ядра гелия сливаются в ядро углерода: в середине звезды вещество в сотни и тысячи раз плотнее воды, времени много, и обе пустые ступеньки она перешагивает. В тяжёлой звезде так повторяется ещё четыре раза, и загораются по очереди углерод, неон, кислород и кремний, а прежнее горение отодвигается наружу и идёт слоями вокруг середины.
Кончается горение на железе, потому что ядра железа связаны прочнее всех и слияние их тепла уже не даёт. В звезде, которая в двадцать пять раз тяжелее Солнца, последним горит кремний, при 3,65 миллиарда градусов, больше чем втрое жарче, чем было во Вселенной на третьей минуте; там собирается то, что не собралось, пока Вселенная остывала. Когда в середине тяжёлой звезды остаётся одно железо, греть её больше нечем, середина проваливается внутрь себя, и звезда взрывается, разбрасывая почти всё, что в ней собралось; звёзды полегче сбрасывают оболочку без взрыва.
Сделанное звездой достаётся следующим звёздам. Выброшенное смешивается с газом, из которого собираются новые звёзды, и каждое следующее поколение начинает с газа, где уже лежит сделанное прежними. Попадают туда и ядра тяжелее железа, до самого урана: они получаются, когда готовое ядро ловит нейтроны и от этого тяжелеет. Нейтроны для этого понемногу вылетают из ядер при горении в старых звёздах, а помногу сразу появляются там, где звёзды гибнут и где сталкиваются их остатки. За без малого четырнадцать миллиардов лет в ядра тяжелее гелия превратились два процента водорода и гелия Галактики. Из этих двух процентов сложены камень, железо, кислород воды и воздуха и углерод живого тела.

Солнце собралось из газа, в котором уже лежало сделанное прежними звёздами. Крупинки, которые сложились возле молодого Солнца, уцелели в метеоритах, и самым старым из них 4567 миллионов лет: Солнце появилось через девять с лишним миллиардов лет после начала. Часть сделанного до Солнца можно взять в руки: в метеорите, который упал в Австралии в 1969 году, есть зёрна из кремния и углерода, которые старше Солнца. Они сложились возле старых звёзд, сбрасывавших оболочку, и уцелели, когда собирались Солнце и планеты. Сделанным до Солнца Земля греется до сих пор, потому что около половины тепла, идущего из её недр, даёт распад урана, тория и калия: ядра эти собраны раньше Солнца и с тех пор понемногу распадаются.
На планете вещество продолжает собираться из собранного, так что видов его становится больше. Камни сложены из минералов, видов твёрдого вещества вроде кварца или соли. По описи, которую минералоги составили в 2008 году, в пыли до Солнца минералов было около дюжины, в метеоритах около двухсот пятидесяти, на Земле физика и химия недр и воды довели счёт примерно до полутора тысяч, а больше четырёх тысяч стало после того, как микробы, которые живут светом, стали выделять кислород и он появился в воздухе. Больше половины известных минералов — то, во что другие минералы превращаются на воздухе и в воде; малахита и бирюзы, по этой описи, до кислорода могло и не быть.
То, из чего строит себя жизнь, собирается без неё. Живое собирает свои белки, молекулы, которыми в нём делается почти вся работа, из звеньев двадцати видов, аминокислот. В грунте, который привезли на Землю с астероида Бенну, найдены четырнадцать из этих двадцати, а всего аминокислот там тридцать три: такие звенья складываются сами, на камне, где жизни нет, и складывается их больше, чем она берёт. Нашлись там и все пять «букв», которыми записаны ДНК и РНК, молекулы, где живое хранит запись о себе.
В стакане воды собранное раньше лежит внутри собранного позже. Водород в нём — протоны, собранные в первые миллионные доли секунды и не сгоревшие в первые минуты. Кислород — зола звёзд, которые сгорели раньше, чем собралось Солнце.
Один фотон и двадцать
Водяная мельница не убавляет воды в ручье, на котором стоит. Вода подходит к колесу сверху, по жёлобу, наполняет ковши на одной его стороне, своим весом тянет эту сторону вниз и внизу выливается обратно в ручей. Ниже мельницы воды столько же, сколько выше: колесо не выпило ни капли. Жернова крутит перепад высоты: вода пришла высокой и ушла низкой, а в пруду, где она стоит на одном уровне, то же колесо не повернётся. Земля стоит так же, только в потоке света, между горячим Солнцем и холодным небом. Энергии она отдаёт в небо столько же, сколько получает от Солнца, а свет от неё уходит другим, чем пришёл.
Горячее Солнце и холодное небо получились, пока собиралось вещество. Вещество, которому было куда падать, собралось в звёзды; в них горит водород, который не успел сгореть в первые минуты, и от этого звёзды горячие. Небо между ними всё это время остывало вместе с расширением Вселенной. Поверхность Солнца раскалена теперь примерно до пяти с половиной тысяч градусов, а небо вокруг него остыло до минус двухсот семидесяти градусов по Цельсию: такова теперь температура света, который остался от первых атомов и идёт со всего неба. И жар Солнца, и холод неба доходят до земли: днём Солнце греет лицо, а в ясную ночь трава отдаёт своё тепло прямо в открытое небо и к утру, бывает, покрывается инеем, хотя воздух ниже нуля не опускался.
Энергия при этом на Земле почти не копится, иначе Земля год от года становилась бы горячее. Меняется число порций. Порции света, фотоны, тем сильнее, чем горячее то, что светит. Свет Солнца, тот, что видит глаз, идёт сильными порциями. Тёплая Земля тоже светит, но слабыми порциями, которых глаз не видит: это инфракрасный свет, такой же, какой ладонь чувствует как тепло возле горячего утюга, не касаясь его. Порция инфракрасного света Земли примерно в двадцать раз слабее порции солнечного, поэтому на каждый фотон видимого света, пришедший от Солнца, в небо уходит около двадцати инфракрасных. Энергии уходит столько же, сколько пришло, а свет уже другой: пришёл он от раскалённого Солнца, собранным в немногие сильные порции, а уходит от тёплой Земли, рассыпанным на многие слабые. Разницы между этим светом и холодным небом осталось намного меньше, чем было у солнечного, как высоты у воды, которая пришла к колесу высокой и ушла низкой.
Сильная порция может то, чего не могут двадцать слабых. Попав в зелёный лист, фотон видимого света сдвигает с места электрон в молекуле листа, и с этого сдвига начинается всё, что лист строит из воздуха и воды; инфракрасный фотон молекулу только качнёт, то есть согреет, поэтому одним теплом, без света, лист ничего построить не может. Обратно из слабых порций сильная сама не складывается, и разница между Солнцем и небом стекает через Землю в одну сторону, как вода под уклон. На этом стоке, на размене одного фотона на двадцать, происходит почти всё, что происходит на поверхности планеты: дует ветер, идёт дождь, текут реки, растёт трава.
Большая часть стока идёт сама собой, без всякого порядка: камень, нагретый за день, к утру остывает, тёплый воздух отдаёт тепло холодному. Кое-где вещество на пути стока само складывается в порядок, и через такой порядок сток идёт быстрее. В кастрюле на плите вода у дна нагревается, становится легче и всплывает, наверху остывает и опускается, так что брошенная в неё крупа ходит по кругу; вместе с водой наверх идёт тепло, и добирается оно от дна до поверхности быстрее, чем просочилось бы через неподвижную воду, от молекулы к молекуле.
Складывается такой порядок, только когда нагрев достаточно силён. Пока слой жидкости греют снизу слабо, он неподвижен, и тепло идёт через него от молекулы к молекуле; когда нагрев переходит порог, весь слой сам делится на ячейки. В опыте, поставленном в 1900 году во Франции, так грели слой расплавленного воска толщиной в миллиметр и тоньше: в середине каждой ячейки тёплая жидкость поднималась, по краям остывшая опускалась, и сверху слой выглядел как пчелиные соты. Держатся ячейки, пока идёт нагрев, и тепло с ними проходит слой быстрее, чем прошло бы через неподвижный.

Ячейки для тепла — то же, что русло для воды. Русло получается всюду, где вещество сложилось в такой порядок, что разница уходит через него быстрее, чем уходила бы без него, проложено ли оно в земле или держится в воде и в воздухе. Из стока и русла состоит всё движение: разница убывает, и это сток; по дороге вещество собирается в то, через что она убывает, и это русло.
Ураган — такое же русло, как ячейки, только шириной в сотни километров. Он забирает тепло у тёплого океана вместе с водой, которая с него испаряется, поднимает влажный воздух на десяток километров и там, где пар собирается в капли дождя, отдаёт это тепло холодной высоте. Тепла средний ураган поднимает так раз в тридцать больше, чем вся цивилизация расходует энергии.

Русла различаются тем, что от них остаётся. Ячейки и ураган следа не оставляют: огонь выключили, и ячейки пропали; ураган вышел на сушу или на холодную воду и рассеялся. Следующие сложатся заново и ничего не возьмут у прежних.
От реки, в отличие от урагана, остаётся след, долина. Дождь, сбегая по склону, собирается в ложбины; та, в которую попадает больше воды, врезается быстрее, а врезавшись глубже, собирает воду с большей площади и отбирает её у соседних. Так рост долины описывает геолог Тейлор Перрон с соавторами. Дождь кончается, а долина остаётся и хранит путь, который вода нашла раньше, поэтому следующий дождь течёт по готовому.
Живая клетка оставляет после себя копию. Всё живое состоит из клеток, и сток идёт через клетку, как через ураган: она берёт свет или пищу, строит себя и отдаёт тепло. Живёт одна клетка недолго, но прежде чем разделиться надвое, она удваивает свою ДНК, и каждая из двух новых клеток получает её целиком. В ДНК записано найденное раньше: как брать свет или пищу и как строить себя; с копией оно переходит дальше.
По дороге от ровного начала к остывшему небу вещество собирается без памяти и с памятью. Без памяти собранное держится связью или тяготением, как ядро и звезда, и новое ждёт, пока станет холоднее или жарче: атомы ждали, пока остынет Вселенная, а гелий в звезде загорается, когда разогреется её середина. Ячейки и ураган тоже без памяти. Русло, от которого остаётся след, как от реки долина, или копия, как от клетки другая клетка, — русло с памятью: следующий раз в нём начинается с найденного.
Через русла, которые снимают с себя копии, идёт малая доля стока. Если Солнце уменьшить до апельсина, Земля окажется маковым зерном метрах в десяти от него, и почти весь свет апельсина пролетает мимо: на зерно попадает меньше половины миллиардной доли. Из каждой тысячи частей того света, который Земля поглощает, примерно одну ловят зелёные листья и морские водоросли и пускают на то, чтобы строить себя; ею кормится почти всё живое. Цивилизация пропускает через себя в несколько раз меньше, чем жизнь.
На грамм вещества через такое русло проходит при этом больше, чем через звезду. Астрофизик Эрик Чейссон подсчитывает для разных вещей, от звезды до мозга, сколько энергии проходит за секунду через грамм вещества. У него выходит, что через грамм человеческого тела проходит в десять тысяч раз больше, чем через грамм Солнца: взрослый человек пропускает через себя примерно столько же, сколько семьсот тонн солнечного вещества. Жжётся Солнце оттого, что оно огромно, а горит оно медленно: водорода ему хватает на миллиарды лет, и на каждый его грамм приходится совсем мало тепла. У растения получается в сотни раз больше, чем у Солнца, у мозга в несколько раз больше, чем у тела в целом, а больше всего у общества, если всю энергию цивилизации поделить на вес всех людей.
По шкале Чейссона выходит, что чем позже вещь появилась, тем больше энергии проходит через её грамм. Растение, тело, мозг и общество стоят на ней выше звезды, и всё это русло с памятью. В таком русле найденное остаётся, и новое прибавляется к нему.
Храповик без хозяина
Пластиковую стяжку, какими стягивают провода, можно затянуть и нельзя ослабить. На ленте у неё идут мелкие косые зубчики, в замке сидит язычок: пологим боком зубчик приподнимает язычок и проходит под ним, а крутым боком упирается в него, так что лента идёт через замок только в одну сторону. В механизмах такой язычок называют собачкой, зубчики ставят по кругу, на колесо, и всё вместе зовут храповиком. Так же устроено русло с памятью: найденное в нём назад не уходит, и следующий раз начинается с него.
Храповику не нужен тот, кто тянет в нужную сторону: ему хватает толчков в любую. В наручных часах, которые заводятся сами, пока их носят на руке, внутри качается грузик. Рука ходит как придётся, и грузик толкает колесо то вперёд, то назад. В тех часах, где завод идёт от качания в одну сторону, толчки назад пропадают впустую, толчки вперёд подтягивают пружину на зуб, и собачка этот зуб держит, так что следующий толчок начинает уже с него. За день пружина оказывается заведённой.
В работе этого устройства четыре хода: сделать варианты, отсеять, удержать оставшееся, повторить. Варианты здесь — толчки, какие придутся, вперёд и назад. Толчок назад собачка не пропускает, и это отсев. Пружина всё время тянет колесо обратно, а собачка не отдаёт пройденный зуб, пока нет нового толчка, и это удержание. Следующий толчок начинает с этого зуба, и это повтор. Четыре хода вместе составляют круг храповика. Без собачки те же толчки водят колесо туда и обратно около начала, и ничего не копится.
Без того, кто решает, получается тропинка через пустырь. Сначала через него идут кто как, каждый своей дорогой: это варианты. Где суше и короче, проходят чаще, а через лужу и крапиву второй раз не идут: так лишние дороги отсеиваются. Трава, по которой прошли много раз, примята и не встаёт: след удерживает то, что нашли ноги. Следующий прохожий видит, где ходили, идёт там же и приминает ещё: это повтор. К концу лета через пустырь лежит тропинка, которую никто не прокладывал и не выбирал.
Рыбацкие лодки получаются так же, только найденное удерживает копия, снятая с лодки, которая уцелела. В 1908 году французский философ Ален писал о лодках, на которых бретонцы с острова Груа ходили на дальний лов. Расчёта и геометрии у этих рыбаков он не находит: каждая лодка скопирована с другой лодки, и на этом вся наука кончается. Две лодки, сделанные по одной, выходят чуть разными. Плохо сделанная идёт ко дну через один-два сезона, и с неё уже никто не копирует. Копируют со старых корпусов, которые выдержали всё. Мастер при этом твердит, что в форме лодки ничего менять нельзя, а форма меняется, каждый раз незаметно. Лодки, по Алену, делает само море: оно выбирает годные и уничтожает остальные, и так тысячи раз.
На всём, что люди перенимают друг у друга, идёт тот же круг. В языке он не останавливается: новые слова появляются каждый год, приживаются немногие, и дети учат язык уже с ними.
Живые существа проходят этот круг с тех пор, как есть жизнь, и занимает он у них поколение. Зайчата одного помёта выходят чуть разными: один быстрее, у другого гуще мех. Разные они оттого, что гены, участки ДНК, по которым строится тело, достаются каждому в своей смеси от отца и матери и с мелкими ошибками копирования. До собственных зайчат доживают не все: кого-то ловит лиса, кто-то не переживает зиму. То, чем отличались дожившие, с генами переходит к их детёнышам, и следующее поколение начинает с этого. Варианты и отсев вместе называют отбором.
Там, где нет ни живого, ни сделанного руками, варианты и отсев идут так же. В первые минуты протоны и нейтроны сталкивались во всех сочетаниях, какие могли получиться; сочетания из пяти и из восьми частиц разваливались сразу, а ядро гелия из четырёх держится до сих пор. Отсеивала здесь сама прочность. Биолог Ричард Докинз называл дарвиновское выживание приспособленных частным случаем более общего закона, выживания устойчивого. В 2023 году так же описали звёзды, минералы и атмосферы планет: отбор в них начинается с простой устойчивости. Удерживает в неживом само вещество, без копий: тяжёлые ядра, сделанные звездой, остаются в газе, и следующая звезда собирается из газа, где они уже лежат.
Круг храповика идёт уже на одной молекуле, если с неё снимают копии. В опыте, описанном в 1967 году, взяли РНК вируса, который заражает бактерий: длинную молекулу, по которой строится новый вирус. Её поместили в пробирку с раствором, где было всё нужное для копирования: белок, который копирует РНК, и звенья, из которых она строится. Вскоре каплю из этой пробирки перенесли в следующую, со свежим раствором, потом каплю оттуда в третью, и так раз за разом, причём переносили рано, пока готовы были только те копии, что успели первыми. Белок копирует с ошибками, и среди копий попадались укороченные. Короткая молекула копируется быстрее длинной, поэтому к каждому переносу коротких набиралось больше, и в следующую пробирку их попадало больше. К семьдесят четвёртому переносу молекула потеряла 83 процента длины: осталась шестая часть, и копировалась она быстрее исходной. Те, кто ставил опыт, только торопились с переносом, а укоротилась молекула от ошибок копирования и оттого, что каплю брали рано.
Отбору безразлично, из чего сделаны варианты. Философ Дэниел Деннет называл его алгоритмом: чередой простых действий, у которой вся сила в самой череде, и потому она работает на любом материале. На клетках одного тела отбор идёт каждый раз, когда в кровь попадает незнакомый микроб. Антитело — белок, которым тело цепляет чужое, и подходить к чужому оно должно, как ключ к замку, а какой микроб придёт, заранее не известно, поэтому готового ключа нет. Клетки, чьи антитела хоть слабо подходят к пришедшему микробу, начинают делиться и сами вносят ошибки в ген антитела: ошибки появляются там примерно в миллион раз чаще, чем в остальной ДНК. Большинство вариантов подходит хуже, и такие клетки гибнут, а редкие удачные делятся дальше. За недели и месяцы антитела начинают держать микроб прочнее, и часть клеток, прошедших отбор, остаётся в теле на годы, так что вторая встреча с тем же микробом начинается с найденного.
Заводится храповик сам. В 2024 году память компьютера заполнили «супом» из ста с лишним тысяч коротких строчек, по 64 случайных знака в каждой. Строчка здесь — как бумажная лента со значками: почти все значки ничего не значат, а немногие служат указаниями, по которым знаки на ленте переписываются. Две ленты наугад склеивали в одну, выполняли все указания, какие на ней попадутся, потом разрезали её обратно на две и брали следующую пару, и так раз за разом проходили весь суп. Ни оценки, ни цели в опыте не было. В запуске, который авторы разбирают подробно, после двух с лишним тысяч таких проходов в супе появилась строчка, которая, склеившись с другой, переписывает на её место саму себя, и вскоре суп заполнили её потомки. Так кончались четыре запуска из десяти, если ждать шестнадцать тысяч проходов. Как храповик завёлся на Земле, то есть как началась жизнь, неизвестно. Слоистым камням, которые наращивали микробы, 3,48 миллиарда лет; это одни из самых старых надёжных следов жизни, и к тому времени храповик уже шёл.
След на траве, форма лодки и запись в генах удерживают найденное. Удержать можно и добытое, если не тратить его сразу и отложить впрок. Тогда храповик копит уже две вещи: найденное и запас.
До жизни запас получался сам: водород, на котором горят звёзды, остался от первых минут потому, что Вселенная остыла и поредела раньше, чем он успел сгореть. Откладывать впрок первой стала клетка. В клетках всего живого, от бактерий до человека, найдено запасное вещество, в связях которого отложена энергия, и пойти она может на что угодно. Запас на любое дело зовут заделом; у тела задел лежит в жире, в хозяйстве в деньгах. Водород звёзд остаётся запасом на одно дело: он может только гореть.
Отложенное можно съесть позже, а можно пустить на то, чтобы добывать больше. У двух соседей одинаковые поля под картошкой. Один съедает весь урожай, оставляя семенной картошки только на то же поле; другой часть урожая пускает на второе поле и через несколько лет собирает больше первого. В русле с памятью сохраняется и растёт то, что лучше превращает добытое в способность добывать дальше.
Задел одинаков при любой цели, поэтому по нему не видно, на что он пойдёт. Среди тех, кто думает о будущих программах, способных действовать самостоятельно, ходит рассказ о программе, которой поручили сделать как можно больше канцелярских скрепок. В одном мысленном опыте у такой программы для начала есть только ноутбук. Проще всего делать скрепки сегодня, но каждая скрепка, сделанная сейчас, съедает то, из чего можно было нарастить способность делать их потом во много раз больше. Способная программа, по этому рассуждению, начнёт с другого: станет зарабатывать, на заработанное наймёт ещё компьютеров, улучшит себя, разберётся в стали, шахтах и энергии и может очень долго почти не делать скрепок; скрепки появятся в самом конце. При другой цели её первые шаги были бы теми же, и философ Ник Бостром их перечисляет: сохранить себя, сохранить цель, стать умнее, улучшить технику, набрать ресурсов. Те же шаги делает цивилизация: она строит шахты, турбины, заводы, университеты, вычислительные центры, и добытое снова и снова уходит на способность добывать дальше, хотя цель у неё нигде не записана.
Когда цель всё же называют, её называют после того, как дело сделано. При тяжёлой эпилепсии хирурги иногда перерезают пучок волокон, который соединяет два полушария мозга, чтобы припадок не переходил с одного на другое. Больной после этого чувствует себя как прежде, но одно полушарие больше не знает, что видело другое. Левое полушарие видит то, что справа от точки, куда смотрит человек, и управляет правой рукой, правое видит то, что слева, и управляет левой, а говорит левое. Такому больному показали сразу две картинки так, чтобы каждое полушарие увидело одну: левое куриную лапу, правое снежный пейзаж. Потом из карточек, лежавших на виду, он выбирал подходящие, и правая рука выбрала курицу, а левая лопату. На вопрос, зачем лопата, он сразу ответил, что лапа — от курицы, а лопатой чистят курятник. Снега говорящее полушарие не видело и знать, почему левая рука взяла лопату, не могло, но «не знаю» оно не сказало. Майкл Газзанига, который ставил этот опыт, назвал то, что отвечало, интерпретатором, толкователем. Лопата была взята раньше, чем нашлось объяснение, и объяснял тот, кто причины не знал. У храповика без хозяина так же: запас копится и тратится, а слова о том, для чего это было, приходят после.
Два рукава
Сколько времени проходит от одного события до следующего, можно сосчитать, не спрашивая, для чего оно было. Такой подсчёт отвечает на простой вопрос: чаще или реже со временем появляется новое по дороге от начала к концу. Ответов выходит два: подсчёт расходится, как река расходится на два рукава. Вещество собиралось всё реже: от первых частиц до первых ядер прошли минуты, а от первых звёзд до Солнца — девять миллиардов лет. События на Земле, с тех пор как на ней есть жизнь, идут всё чаще: от первых клеток до первых животных прошли миллиарды лет, а от первых железных дорог до первых компьютеров — сто с небольшим.
В первом рукаве каждого следующего события приходится ждать дольше. Вещество собиралось по мере остывания, как пар на холоде собирается в капли, а капли в лёд. Вселенная остывает оттого, что расширяется, и остывает чем дальше, тем медленнее, как чашка чая на столе: сначала быстро, а когда чай уже чуть тёплый, еле заметно. Поэтому первые частицы, ядра и атомы собирались со всё большими перерывами, от долей секунды до сотен тысяч лет. Потом вещество собирало тяготение, и ему тоже нужно было, чтобы газ остыл: первые звёзды зажглись примерно через сто миллионов лет после начала, а Солнце, звезда, возле которой идёт второй рукав, — ещё через девять миллиардов.
Второй рукав идёт там, где с найденного снимают копии. Копия передаёт найденное дальше, поэтому ряд событий не начинается заново: каждый круг храповика начинает с того, что удержал предыдущий. Физик Александр Панов свёл историю жизни на Земле к ряду из двадцати событий, от её возникновения до 1991 года. Отбирал он их, по его словам, чем-то вроде экспертной оценки: брал переломы, о которых более или менее согласны палеонтологи, антропологи и историки. Возникновение жизни он ставит на четыре миллиарда лет назад, чуть больше чем через полмиллиарда лет после Солнца.
Промежутки между этими событиями сокращаются на всём ряду. От возникновения жизни до кислородного кризиса, когда микробы наполнили воздух кислородом, ядовитым для прежней жизни, у Панова два с половиной миллиарда лет. Оттуда до кембрийского взрыва, когда за несколько десятков миллионов лет появились почти все нынешние типы животных, около миллиарда. Дальше промежутки меряются сотнями и десятками миллионов лет: до века пресмыкающихся, до века млекопитающих, до человекообразных обезьян, до первых людей. Потом миллионами и сотнями тысяч: каменные орудия, огонь, неандертальцы. Потом десятками тысяч и тысячами: человек нынешнего вида, земледелие, города, империи, книгопечатание. Последние промежутки меряются годами: триста тридцать лет до пара и электричества, сто пятнадцать оттуда до компьютера и сорок один от компьютера до 1991 года, которым Панов отметил распад социалистического лагеря и становление всемирной сети.
Ряд, в котором каждый промежуток короче предыдущего в одно и то же число раз, упирается в край во времени, дальше которого его не продолжить. Шарик для настольного тенниса, упавший на стол, отскакивает всё ниже и стучит всё чаще; стук сливается в дробь и обрывается, и шарик лежит. Отскоков было много, а заняли они секунду-другую, потому что каждый короче предыдущего. Панов поясняет то же примером: если первое дело занимает час, а каждое следующее вдвое меньше, то все они, сколько бы их ни было, кончатся раньше, чем пройдут два часа. По первым девятнадцати событиям его ряда каждый промежуток в среднем в 2,67 раза короче предыдущего. Двадцатое событие, 1991 год, в расчёт не входило, и на нём расчёт можно проверить: ряд, продолженный на одно событие, даёт для него 1993-й, на два года позже. Сложенные вместе, такие промежутки не уходят дальше края; у Панова он приходится на 2000–2030 годы. Датой какого-то события этот край не служит: перед самым краем ряд требовал бы по перелому в день, потом по перелому в час, а это, по словам Панова, не имеет смысла. Ряд говорит только, что так ускоряться дальше этого времени события не могут и правило, по которому сокращались промежутки, где-то перестанет выполняться.
К тому же краю, что и ряд Панова, подводит подсчёт одного числа, числа людей. В 1960 году физик Хайнц фон Фёрстер с двумя соавторами собрал двадцать четыре оценки населения Земли за две тысячи лет и провёл через них кривую. По их формуле людей тем больше, чем меньше лет осталось до конца 2026 года, и каждое следующее удвоение занимает вдвое меньше лет, чем предыдущее. Удвоения, как отскоки шарика, укладываются в конечный срок, и в конце его число людей по формуле уходит в бесконечность. Статья называлась «Судный день: пятница, 13 ноября 2026 года от Рождества Христова», а под заголовком стояло: к этому дню население приблизится к бесконечности, если будет расти так, как росло последние два тысячелетия. Ещё тридцать лет людей было даже больше, чем давала формула; к середине 1990-х числа сошлись, а дальше формула ушла вверх одна: для 2010 года она даёт одиннадцать миллиардов при действительных семи. Назначенный день наступил, когда людей на Земле, по прогнозу ООН, было около восьми с третью миллиардов.
Ряды, составленные разными людьми по разным данным, сходятся к одному десятилетию. В 2018 году ряд Панова, составленный в Москве в начале 2000-х, и список вех, который в те же годы независимо от него составил в Женеве Теодор Модис, описали почти тем же уравнением, каким фон Фёрстер описал население: первый даёт 2027 год, второй 2029-й, а у самого фон Фёрстера стоит конец 2026-го.
Ускорение переходит от события к событию там, где с найденного снимают копии; без копий оно каждый раз начинается заново. Стадии, которыми горит тяжёлая звезда, идут всё быстрее: в звезде, которая в двадцать пять раз тяжелее Солнца, водород в середине горит 6,7 миллиона лет, гелий — восемьсот с лишним тысяч, углерод — пятьсот с небольшим лет, неон и кислород — меньше года каждый, а кремний — восемнадцать часов. Торопит звезду её собственный жар. Каждому следующему топливу нужна температура выше, а чем горячее середина звезды, тем быстрее из неё уходит тепло. Против собственного веса звезду держит тепло, поэтому чем быстрее оно уходит, тем быстрее сгорает топливо. На шестой стадии ряд кончается взрывом. Следующая звезда собирается из газа, в котором уже лежит сделанное прежними, но гореть начинает с водорода и проходит свой ряд с начала: вещество от звезды к звезде переходит, а сроки стадий каждая отсчитывает заново.
Ускоряющийся рукав занимает в замедляющемся одно место, прошлое одной планеты. Вокруг неё сроки по-прежнему удлиняются: больше всего звёзд во Вселенной зажигалось через три с половиной миллиарда лет после начала, и с тех пор их зажигается всё меньше. Есть ли это ускорение в самом ходе событий или его вносит тот, кто составляет ряд, видят по-разному.
Философ Акоп Назаретян видел ускорение в самом ходе событий; замедление и ускорение он и назвал двумя рукавами. В 2015 году он писал, что всё замедлялось с первых долей секунды и почти остановилось, но к тому времени первые звёзды выбросили взрывами тяжёлые ядра; с них, по Назаретяну, около десяти миллиардов лет назад начался путь к молекулам живого, и замедление сменилось ускорением.
Мартин ван Дёйн, который в 2026 году разбирал такие ряды, считает, что ускорение, скорее всего, вносит составитель. Правила, какое событие считать крупным, нет, а чем дальше событие от составителя, тем оно для него расплывчатее. Так старик, оглядываясь на свою жизнь, многое из давнего забыл и лучше всего помнит недавнее, сравнивает ван Дёйн. От одного этого вехи ложатся тем гуще, чем ближе они к тому, кто их выбирает.
Ряд Панова, список Модиса и кривая фон Фёрстера составлены задним числом: последнее событие или число в каждом взято из времени составителя. Поэтому край этих рядов можно понимать двояко: как место, где меняется сам ход событий, или как место, где стоит составитель. Надёжнее вех, пишет ван Дёйн, число, которое можно измерить и проследить во времени.
По двадцати четырём оценкам, собранным в 1960 году, число людей две тысячи лет росло всё быстрее. Ряд Панова, в котором промежутки сокращаются, к тому же выглядит как подъём: от бактерии к зверю, от зверя к городу. Спрашивают поэтому о двух разных вещах: почему ряд идёт вверх, к более сложному, и почему он торопится.
Подъём может получиться из одного блуждания наугад. Палеонтолог Стивен Гулд в книге 1996 года объясняет это на случае с пьяным. Из бара выходит пьяный и встаёт на тротуаре: с одной стороны стена бара, с другой канава. Шатается он как придётся, шаг к стене или шаг к канаве, поровну. К канаве его ничто не тянет, и всё же рано или поздно он в ней окажется: стена в одну сторону не пускает, и уйти далеко можно только в другую. Жизнь, по Гулду, начала у такой стены: намного проще бактерии живое быть не может. Случайным переменам оставалось одно направление, к более сложному, и самые сложные существа со временем оказывались от стены всё дальше, а самыми частыми как были, так и остались бактерии.
Блуждание даёт подъём, который со временем замедляется. Пьяный отходит от стены всё медленнее: через сто шагов он в среднем шагах в восьми от неё, через четыреста — в шестнадцати, вдвое дальше за вчетверо большее время, а у Панова каждый промежуток короче предыдущего.
Торопить ряд может он сам. По расчёту экономиста Майкла Кремера, чем больше людей, тем больше среди них изобретателей, а чем больше изобретено, тем больше людей кормит та же земля. Получается разгон, который кормит сам себя: число людей растёт тем быстрее, чем оно больше, и выходит кривая фон Фёрстера.
По другому объяснению, ряд торопит поток энергии, который идёт через живое. Живое стоит на склоне, на разнице между горячим Солнцем и холодным небом, и по этой разнице через него течёт энергия. Математик Альфред Лотка в 1922 году писал, что отбор оставляет тех, кто берёт из этого потока больше, как из двух соседей со временем больше собирает тот, кто пустил часть урожая на второе поле; поэтому поток через всё живое растёт до предела, какой оставляют ограничения. У физика Джереми Ингленда похожее выходит для неживого. По его расчёту, вещество, на которое долго падает поток энергии, само перестраивается так, что забирает её и отдаёт теплом всё больше, и если достаточно долго светить на случайный комок атомов, говорит он, не стоит так уж удивляться, что получится растение.
Получается ли подъём из одного блуждания и что торопит ряд, он сам или поток энергии, не установлено. Сосчитанное от этого не меняется: в составленных рядах промежутки сокращаются, а край этих рядов приходится на первые десятилетия двадцать первого века.
От события к событию в ряду Панова то, что добывает, становится крупнее: в начале стоят первые клетки, в конце — города и сеть на всю планету.
Дробиться, чтобы срастись
Крестьянин на хуторе умеет всего понемногу: он пашет, печёт хлеб, чинит крышу и принимает телёнка. Горожанин умеет одно дело, скажем варит сталь или ведёт счета, и без пекаря и водопроводчика не проживёт и недели. Зато город льёт рельсы и делает операции на сердце, чего не умеет ни один хутор и не умеют сто хуторов, стоящих порознь. Так способность добывать и становится крупнее: отдельные срастаются в целое, внутри него расходятся по ремёслам и дальше живут только в нём.
Часть, которой вне целого нет, старше жизни. Кварки поодиночке не встречаются, а нейтрон в одиночку вскоре распадается и долго держится только в ядре. С копированием к этому прибавляется другое. Пока части живут порознь, каждая отсеивается сама, по тому, оставила она копии или нет. Когда они срослись, копии оставляет целое, и часть разделяет его судьбу, какой бы удачной она ни была сама по себе: отбор перешёл с частей на целое.
Сложная клетка, из каких состоят животные, растения и грибы, началась с такого сращивания. Больше миллиарда лет назад одна клетка поселилась внутри другой и осталась в ней. Её потомки называются митохондриями и сидят в клетках человеческого тела сотнями и тысячами в каждой: они превращают энергию пищи в ту, которую клетка может тратить. Своих генов у митохондрии человека осталось тридцать семь, остальные перешли к клетке, в которой она живёт, или потерялись, поэтому жить отдельно она не может. Из двух отдельных клеток получилась одна, и у меньшей в ней осталось одно ремесло.
Тела из многих клеток возникали независимо и много раз, по одному подсчёту не меньше двадцати пяти. Чаще всего дочерние клетки переставали расходиться после деления, а у немногих существ отдельные клетки сходятся вместе. У них переход от отдельных клеток к телу можно застать на середине. Амёбы-слизевики живут поодиночке, пока есть еда: каждая сама кормится и делится. При голоде десятки тысяч амёб сползаются в одно ползущее тело, слизня. Передняя пятая часть его клеток становится ножкой и гибнет, а большинство остальных поднимается на этой ножке и становится спорами, из которых выйдут новые амёбы. Ремёсла здесь уже есть, и одно из них стоит клетке жизни, но срастаются амёбы на время: большую часть жизни слизевик проводит отдельными клетками.
Другой путь, на котором клетки перестают расходиться, отбор проходит в пробирке за два месяца. Пекарские дрожжи живут по одной клетке: дочерняя клетка отпочковывается от материнской и отделяется. В опыте 2012 года из пробирки с дрожжами каждый день переносили в свежую только то, что быстрее оседало на дно. Комок клеток тонет быстрее одиночной клетки, поэтому отсев шёл в пользу комков. Через шестьдесят дней во всех пятнадцати линиях дрожжи росли гроздьями, похожими на снежинки: дочерние клетки перестали отделяться от материнских. Размножались гроздья тоже гроздьями, отламывая ветки, а позже часть клеток в них стала гибнуть, и в этих местах ветки отламывались. Отсев в опыте шёл по комкам, и через два месяца у грозди было то, чего нет у отдельной клетки: свой рост и своё размножение, ради которого часть клеток гибнет.
Общее у многих таких переходов два биолога записали одной фразой: то, что прежде размножалось само, после перехода размножается только как часть большего целого. Части расходятся по ремёслам, отбор переносится на целое, и чем уже ремесло части, тем крепче она привязана к остальным: горожанину, который умеет одно дело, без города не прожить, а хуторянину без соседей можно. Поэтому дробление, то есть расхождение по ремёслам, и сращивание здесь одно событие.
Целые при этом вкладываются одно в другое, как в стакане воды ядро лежит в атоме, а атом в молекуле: митохондрия живёт в клетке, клетка в теле, человек в общине или в цеху, союзе мастеров одного ремесла, община в государстве. Каждое следующее целое больше прежнего и стоит над своими частями, как этаж над этажом.
Внутри целого часть больше не проходит отбор в одиночку. Клетку печени никто не испытывает на выживание: её кормит кровь, и занята она одним своим делом. Клетка, которой пришлось бы самой добывать пропитание, печенью быть не могла бы. Испытание при этом перешло с клетки на тело: с негодной печенью гибнет всё тело, и клетки печени вместе с ним. У людей без испытания живёт предприятие, которое тратит больше, чем зарабатывает, и не закрывается, потому что недостачу покрывает государство. Предприятию это вредит: оно работает хуже. Своё испытание с него сняли, а на целое оно не перешло: государство от одного убыточного предприятия не гибнет.
Гроздь дрожжей складывалась из клеток, которые до того жили поодиночке. Государство складывается из людей, которые уже живут в целых поменьше, этажом ниже него: в роду, в общине, в цеху. Каждое из них держит человека по-своему. Роду человек верен и от рода получает наследство. Мастер, который заработал больше, чем нужно, чтобы прожить ему и его семье, часть этого остатка несёт в общую кассу цеха. Такой остаток, добытое сверх того, что нужно, чтобы прожить, и есть излишек. Государство срастается в одно целое, когда разбирает эти этажи: где их нет, верность, наследство и излишек достаются ему.
Во Франции в июне 1791 года закон запретил любые союзы людей одного ремесла, и мастеров, и их работников. Работники тогда собирались, чтобы вместе назначать наименьшую плату за день и заводить кассы помощи. Депутат Исаак Ле Шапелье, представляя закон, говорил, что цехов и подобных им союзов в государстве больше нет, есть только частный интерес каждого и общий интерес, и никому не позволено внушать гражданам интерес промежуточный. Снова разрешили союзы работников во Франции только в 1884 году, через девяносто три года. По этому закону в ремесле между человеком и государством не оставалось никого: большое целое разобрало то, что там стояло.
Распасться сросшееся может двумя путями, делением и обвалом. Когда пчелиная семья роится, старая матка улетает примерно с тремя четвертями рабочих пчёл, и семей становится две. В Британии после ухода Рима целое рухнуло. Гончарный круг, на котором быстро делают много тонкой посуды, исчез там в начале пятого века почти на триста лет: по объяснению историка, покупателей стало слишком мало, чтобы кормить отдельного гончара, и хозяйство упало ниже уровня, на котором стояло до римлян. При делении обе части остаются целыми, а при обвале пропадают ремёсла, которым было нужно большое целое. Обвалом кончает и неживое целое: тяжёлая звезда, в середине которой осталось одно железо, проваливается внутрь себя и взрывается.
Часть, которая отгородилась от целого, снова живёт для себя одной. Клетки, сросшиеся в ткань, соединены каналами, по которым соседки обмениваются сигналами, и поэтому вместе они держат форму целого органа, хотя ни одна клетка в отдельности всего органа не охватывает. Биолог Майкл Левин меряет всякое «себя» его границей: тем, как далеко лежит то, что оно способно измерить, представить себе и на что способно повлиять. У клеток в ткани эта граница общая. Клетка, которая закрыла каналы к соседкам, сигналов издалека больше не получает. Её граница, пишет Левин, сжимается до той, какая была у одноклеточных предков, и цель у неё снова своя: выжить и делиться. Так, по Левину, начинается рак. Тело для такой клетки становится средой, и в этой среде, этажом ниже тела и против него, идёт свой храповик: клетки делятся с ошибками, одни варианты гибнут, а те, что делятся быстрее, остаются и делятся дальше.
Тело отвечает на это своим отсевом, и чем тело крупнее, тем он должен быть строже. В клетках есть ген, который останавливает или убивает клетку с повреждённой ДНК. У крупного зверя клеток больше и живёт он дольше, значит, у него чаще должна находиться клетка, которая отгородится и начнёт делиться; однако рак у крупных зверей встречается не чаще, чем у мелких. У слонов нашли, на чём это может держаться: у человека этот ген один, а у африканского слона его двадцать копий, и клетка слона с повреждённой ДНК гибнет легче.
Обычно отбор внутри тела кончается вместе с телом, потому что опухоль губит тело, в котором растёт, и гибнет с ним. Известна опухоль, которая своё тело пережила. От четырёх до восьми с половиной тысяч лет назад она возникла у одной собаки, и её клетки переходят от собаки к собаке при спаривании. Та собака давно умерла, а её клетки живут на собаках по всему миру: по генам это до сих пор клетки той первой собаки. Часть здесь ушла из целого совсем и живёт без него.
Этажом выше, в учреждении, от целого отгораживается отдел. Историк флота Сирил Паркинсон приводит числа: с 1914 по 1928 год крупных кораблей в британском флоте стало втрое меньше, двадцать вместо шестидесяти двух, а чиновников Адмиралтейства, ведомства, которое этим флотом управляло, прибавилось с двух тысяч до трёх с половиной. Чиновник, по Паркинсону, множит подчинённых и создаёт работу другим чиновникам, поэтому отдел растёт, сколько бы кораблей ни осталось в море: его граница сжалась до него самого.
Отдельный человек отгораживается от остальных так же, как клетка: закрывает каналы, по которым от них к нему что-то идёт. В романе Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников, бывший студент, уже убивший старуху, стоит на мосту через Неву; его принимают за нищего, и купчиха суёт ему в руку двугривенный, монету в двадцать копеек. Он зажимает её в кулаке, потом размахивается и бросает в воду, и ему кажется, «что он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту».
Пока часть не отгородилась, её рост умеряется целым, внутри которого она живёт, как тело умеряет рост своих клеток. Кибернетик Фрэнсис Хейлиген из Брюсселя описывает как одно тело всё хозяйство людей вместе: вещество входит в него через шахты и насосы, расходится по дорогам, как кровь по сосудам, и выходит через сточные трубы, свалки и дымовые трубы. Над таким этажом целого нет, и умерить его рост со стороны некому.
Жильё для копий
Целое, сросшееся из частей, может жить много дольше них: горожане сменяются, а город стоит, с тем же языком и теми же законами. Держится город на том, что новые горожане получают от прежних, как в семье младшие получают от старших.
У внучки бабушкин нос и бабушкина поговорка. Нос достался ей с генами, ещё до рождения, а поговорку она переняла на слух, пока сидела у бабушки на кухне. Бабушки уже нет, а нос и поговорка остались, и от внучки они перейдут к её детям. И то и другое — копия: ген копирует клетка, когда делится, а поговорку тот, кто услышал её и повторил. Для генов и для всего, что люди пересказывают, человек — жильё, в котором эти копии сейчас живут.
Копия всегда на чём-то записана. Ген записан в длинной молекуле внутри клетки, поговорка — в голове того, кто её помнит, закон — на бумаге, программа — в памяти машины; то, на чём запись держится, и есть её носитель. В человеке носителей два, молекула в его клетках и память в голове, поэтому он жильё и для генов, и для поговорок.
Носители появлялись один за другим, с тех пор как найденное стало храниться в копиях. Река, русло с памятью, обходится без носителя: найденное она хранит в следе, в долине. Нет его и у ядер с атомами: они не копируются. Первыми в ряду стоят молекулы, с которых снимаются копии, как с той РНК в пробирках, что от переноса к переносу становилась короче. Потом такие молекулы оказались внутри клеток, которые сами копируют их, когда делятся. Сначала на носителях копировались гены; потом к ним прибавились истории, то есть всё, что люди пересказывают друг другу, от поговорки до закона.
Часть носителей записанное ещё и пускает в дело. По выученному, которое записано в нервах, зверь решает, куда бежать. На рынке записью служит цена. Сколько пшеницы уродилось в этом году на всех полях и сколько хлеба съест город, не знает ни один пекарь. Когда после неурожая мука дорожает, каждому пекарю хватает одной её цены, чтобы решить, сколько печь. Счёт всего урожая и всех едоков сошёлся в цене, хотя ни в одной голове его не было. В государстве записано, чей это дом и кто кому должен; по этим записям судят и берут налог там, где люди уже не знают друг друга в лицо. Вычислительная машина выполняет программу, которая в ней записана. Носителей в ряду восемь, от самого старого к самому новому.
1. Молекулы, с которых снимаются копии. 2. Клетки и их слияния: молекулу с генами копирует клетка, а при слиянии двух клеток их гены сходятся в одной. 3. Нервные системы: поведение меняется при жизни одного животного. 4. Язык: знание переходит из головы в голову. 5. Письмо: знание переживает голову. 6. Рынки и государства: считают то, чего не держит в уме никто. 7. Вычисления: копия точна и почти ничего не стоит. 8. Вычислительные машины с программами, которые учатся: они помогают делать такие машины лучше себя, а те — ещё лучших.
Ряд носителей, как и ряд Панова, кончается временем составителя: восьмой носитель начинается в те годы, на которых ряд обрывается.
Каждый следующий носитель быстрее прежнего и меньше привязан к месту. Ген меняется за поколения, а слово переходит от человека к человеку за минуту. Письмо переживает того, кто писал, и доходит туда, где он не бывал, а запись в машине копируется за секунду и без ошибок.
Прежний носитель при этом остаётся и оказывается внутри нового. Бактерии никуда не делись, когда появились звери и люди: в теле человека их около 38 триллионов при 30 триллионах собственных клеток. Речь осталась в основании письма: на письме стоят те же слова, какие говорят вслух.
Государству наследственностью служит история о том, кто мы и откуда пришли. Генов у него нет; копии с этой истории снимают школа, язык, закон и флаг, так что новое поколение получает её, как внучка поговорку. Гены и история при этом могут тянуть своё жильё в разные стороны: ген остаётся в тех, кто оставил детей, а история — в тех, кто её пересказал. Монастырь Святой Екатерины на Синае построен в шестом веке, между 548 и 565 годами, и с тех пор ни разу не пустел. Монахи детей не оставляют, поэтому почти полторы тысячи лет каждое новое поколение приходило в монастырь со стороны и принимало его историю от старших, а гены тех, кто её нёс, дальше не шли.
На историях идёт тот же круг храповика, что на лодках с острова Груа, которые рыбаки копировали с уцелевших корпусов, только отсев приходит к истории поздно. Лодку море проверяет за один-два сезона. Историю сначала выдумывают, потом забывают, что она выдумана: её принимают за устройство мира и передают дальше без вопросов. Проверяет её бунт, и его она либо переживает, либо нет. Пережившую пересказывают дальше. Весь этот круг прошла семидневная неделя. Суткам, месяцу и году соответствует оборот на небе: Земля поворачивается вокруг себя, Луна обходит Землю, Земля обходит Солнце. Семидневная неделя ни с одним оборотом не совпадает и держится одним счётом дней. Французская республика в 1793 году заменила её десятидневкой и в 1802-м вернула; Советский Союз в 1929 году ввёл пятидневку, в 1931-м шестидневку, а в 1940-м вернулся к семи дням. Обе замены неделя пережила; её и теперь принимают за устройство самого времени.
Отсеиваются истории по тому, держат ли они людей вместе. Правда в этом отсеве участвует, пока помогает держать. Была грамота, по которой римский император Константин будто бы отдал папе власть над Римом и всем западом империи, и веками на неё ссылались как на довод, что папам положена и земная власть. В 1440 году один итальянский учёный показал по языку грамоты, что она подделана: при Константине, в четвёртом веке, такой латынью не писали. Папская область, государство пап в середине Италии, простояла после этого ещё четыреста тридцать лет.
После бунта в голове другая история, собранная из тех же частей. Английский писатель Клайв Льюис, автор сказок о Нарнии, в 1943 году спорил с теми, кто собирался заменить старую мораль новой. Старым законом он называет то, что повторяется у народов Востока и Запада: чтить родителей, заботиться о детях, не лгать, судить справедливо. Новой ценности, пишет Льюис, ещё никто не изобрёл: всякое новое учение берёт из этого закона один кусок и растит его отдельно от остальных. Одно такое учение оставляет заботу о потомках и отбрасывает долг перед родителями. Льюис отвечает, что оба держались на одном: если долг перед родителями — предрассудок, то предрассудок и долг перед потомками. Мятеж новых учений против старого закона для него — мятеж ветвей против ствола: победив, ветви погибли бы. Чем бы такой мятеж ни кончился, ветви сделаны из того же дерева: новая история — копия прежней, снятая не целиком.
Когда историю пересказывают, первыми из неё уходят оговорки. В романе Достоевского «Братья Карамазовы» Иван Карамазов говорит, что если Бога нет, то всё позволено, и говорит с сомнениями, как о мысли, которую сам не решил. Слуга Смердяков берёт из его слов одну формулу, убивает по ней отца Ивана и потом возвращает её автору: «Это вы вправду меня учили-с».
Чего человек хочет, тоже откуда-то приходит: есть и пить хочет тело, а долгу перед родителями и любви к своей стране его научили истории. И тело, и истории достались ему копиями, как внучке нос и поговорка, и дальше они пойдут через него.
Таблица лесничего
Всё, что записано на носителе, сначала надо было взять у мира, а берут у него немногое. Весы на рынке берут от яблока одно: вес. Сладкое оно или кислое, с какого дерева и кто его растил, весам всё равно, и цену называют по одному числу. Весы яблоко читают, то есть различают в нём одно свойство и считают его. Так читают мир рынок и государство, а до них так же читали его клетка и зверь: каждый берёт из него только то, что умеет различить и сосчитать.
Река, хотя память у неё есть, не читает: она берёт всякую воду, какая в неё стекает, откуда бы та ни текла. Читать первой стала живая клетка. Бактерия в воде не чувствует, с какой стороны от неё больше пищи. Она плывёт и сравнивает то, что вокруг неё сейчас, с тем, что было несколько секунд назад: если пищи стало больше, плывёт дальше, если меньше, кувыркается и берёт другое направление. У кишечной палочки, одной из таких бактерий, это сравнение измерили, и дальше четырёх секунд назад оно не идёт.
Прочесть так можно только то, что меняется. Лягушка, как сказано в работе о её зрении, неподвижных подробностей мира, по-видимому, не видит и умрёт от голода среди еды, если еда не шевелится. Прыгает она на всё, что размером с насекомое и движется как насекомое.
Где читают по одному признаку, признак можно подставить. Кукушка подкладывает яйцо в гнездо камышовки, маленькой птицы. Кукушонок, вылупившись, выталкивает из гнезда яйца и птенцов камышовки и остаётся один. Камышовки носят корм по тому, как из гнезда просят, а кукушонок кричит так часто, что звучит как целый выводок их птенцов, и корма ему носят как выводку. Ещё в гнезде он становится вшестеро тяжелее птицы, которая его кормит.
У людей так обходят мерку, то есть число, по которому судят и отбирают. Школу оценивают по баллам выпускного экзамена, и она начинает учить сдавать экзамен: баллы растут, а предмет ученики знают не лучше прежнего. Один британский экономист в 1975 году записал это как правило денежной политики: связь между числами, которую заметили, перестаёт держаться, как только по ней начинают управлять.
В полную силу чтение разворачивается у государства, которому нужно одно число и хватает силы перестроить то, что оно читает. О немецком лесе пишет американский политолог и антрополог Джеймс Скотт. В Пруссии и Саксонии между 1765 и 1800 годами казне нужно было знать, сколько древесины лес даёт в год. Лесничие составили таблицы, где для стандартного дерева каждого размера и возраста стоял объём древесины, так что оставалось сосчитать деревья. Старый лес в такой стандарт не укладывался: деревья в нём разных пород, возрастов и толщины, и стоят они как выросли. Когда лес не сходится с таблицей, можно поправить таблицу, а можно поправить лес, и поправить лес вышло дешевле. На месте старого леса стали сажать новый, одной породы и одного возраста, прямыми рядами, без валежника и без подлеска, кустов и молодой поросли под деревьями. Такой лес можно было читать по таблицам в конторе, не выходя к деревьям.
Чего таблица не считала, того в новом лесу не стало, а держался лес и на этом. Первое поколение посадок, а это около восьмидесяти лет, дало отличный доход: оно жило почвой, которую накопил старый лес. Второе росло хуже, и за два-три поколения, по данным, которые приводит Скотт, выход древесины падал на двадцать-тридцать процентов. Вместе с подлеском, валежником и сухими деревьями из леса ушли насекомые, звери и птицы, без которых почва не складывается, а графы для них в таблице не было. Не было в ней и того, что крестьяне брали в старом лесу каждый день: пастбища, пищи, сырья, лекарств.

Казна с её лесничими, таблицами и ельниками — система: целое, которое больше человека, считает по своим записям и по этому счёту распоряжается. Таковы же рынок, государство и всё хозяйство вместе. То, от чего система зависит и чего она не считает, — её подлесок, как те кусты и поросль, для которых в таблице не нашлось графы. Появляется подлесок только вместе с тем, кто читает: река ничего не считает, и несосчитанного у неё нет.
Системе нужен дикий подлесок, а держать она умеет только ручной, тот, который сама назвала и огородила. Когда ельники стали болеть, лесничие начали возвращать убранное по списку: вместо дуплистых деревьев вешали ящики для птиц, муравейники разводили и подсаживали, приставив к ним школьников, пауков завозили обратно. В запасе, который держат нарочно, лежит только то, что догадались в него положить. Дикий подлесок даёт то, чего никто не искал, и растёт он там, куда счёт системы не доходит: в чужом лесу, у тех, кто считает другое.
Таким чужим лесом оказался горячий источник: в нём нашлась бактерия, белок которой работает теперь в лабораториях, где размножают ДНК. Летом 1966 года микробиолог со студентом собирали микробов в горячих источниках Йеллоустонского парка: их занимало, как микробы живут при разной температуре. В одном из посевов, который держали при семидесяти градусах, а при такой жаре, как тогда думали, не выживает никто, выросла неизвестная бактерия. Пользы от неё не ждали; студент потом говорил, что она показалась ему просто милой. Пробу сдали в коллекцию. Больше десяти лет спустя придумали, как размножать ДНК в пробирке: раствор нагревают, чтобы двойная нить разошлась на две, остужают, и белок достраивает к каждой половине недостающую, так что после каждого нагрева копий вдвое больше. От нагрева белок портился, и всякий раз его приходилось подливать заново. Белок, который жару выдерживает, нашли в той самой пробе из горячего источника. С ним копирование ДНК стало обычной лабораторной работой: так проверяют мазок на вирус и сличают кровь с места преступления. В список нужного эту бактерию не внесли бы: выросла она там, куда счёт не доходил, и нашли её люди, которые искали другое.
То, что росло вне счёта, становится урожаем, как только попадает в счёт. Бактерия из горячего источника перестала быть дикой, когда её белку нашли применение. Попадает в счёт и протест: настольная игра, которую в 1904 году запатентовали, чтобы показать, как плата владельцу земли разоряет остальных, с 1935 года в переделанном виде продаётся под названием «Монополия», и играют в неё ради того, против чего она была придумана.
Вне счёта остаётся то, что ничем себя не выдаёт. Замершую муху лягушка, которая неподвижного не видит, не замечает, сколько бы та ни сидела перед ней.
Внести в счёт всё заранее нельзя, даже если лесничий допишет в таблицу графы для птиц, муравьёв и почвы, потому что предел есть у самого расчёта. Зимой 1961 года один метеоролог рассчитывал на вычислительной машине погоду по упрощённым уравнениям. Один расчёт он решил повторить с середины и ввёл числа с распечатки, а на распечатке стояло 0,506 там, где память машины держала 0,506127. Сначала второй прогон шёл как первый, потом они стали расходиться, и на втором месяце расчётной погоды между двумя прогонами не осталось ничего общего. Расхождение меньше одной тысячной переменило погоду целиком. Сам он заключил, что точный прогноз погоды на долгий срок невозможен, с какой бы точностью ни мерили сегодняшнюю. Лес с его птицами, муравьями и почвой рассчитать вперёд не легче, чем погоду.
Раз всего вперёд не рассчитать, рано или поздно приходит удар, которого в таблице нет. Для посаженного леса это буря: лес одной породы и одного возраста ложится под ней легче старого, потому что деревья в нём одной высоты и слабы в одном и том же. Без подлеска система стоит до первого такого удара. Пока рядом есть соперники, другие системы, которые живут тем же, её место после удара занимает та, у которой подлесок остался.
Число в таблице к тому же среднее: столько древесины выходит в год, если взять много лесов и много лет, удачных и с бурями, и поделить поровну. Лес же один и проживает свои годы подряд: после бури он растёт дальше с того, что от него осталось. Чем жизнь, прожитая подряд, отличается от среднего по многим, показывает игра, которую разбирает физик Оле Петерс. У игрока сто рублей, и он бросает монету: орёл прибавляет к тому, что у него есть, половину, решка отнимает сорок процентов. На вид игра выгодная: в среднем по всем играющим состояние растёт на пять процентов за бросок. Но после орла и решки, в любом порядке, из ста получается девяносто: сто пятьдесят без сорока процентов или шестьдесят с половиной сверху. После двух бросков среднее по четырём случаям больше ста, а в трёх случаях из четырёх у игрока меньше, чем было.
В долгой игре орлов и решек выпадает примерно поровну, поэтому отдельный игрок теряет около пяти процентов за бросок, а среднее держится на немногих, кому долго везло. Лес, который живёт одну жизнь год за годом, оказывается на месте отдельного игрока: каждый его год начинается с того, что осталось от прежнего, а таблица показывает ему среднее по всем.
По таблице с одной графой, как лес, читают и людей. В 1693 году английский астроном Эдмунд Галлей получил записи города Бреслау, нынешнего Вроцлава, за пять лет: сколько родилось и кто в каком возрасте умер. По ним он составил таблицу, где против каждого возраста стоит число живущих: из тысячи детей, которым идёт первый год, до восьмидесяти четырёх лет доживают двадцать. По такой таблице считают цену пожизненной ренты. Покупатель ренты отдаёт деньги сразу и взамен получает выплату каждый год до самой смерти, поэтому продавцу надо знать, сколько лет придётся платить. Таблица отвечает ему по одному возрасту, а кто перед ним, здоров ли он и чем живёт, продавцу знать не нужно. От человека в таком счёте остаётся одна графа, и тому, кого считают, не видно, кто его считает и по какой таблице.

С живым существом перестройка под число заходит дальше, чем с лесом. Людей по таблице Галлея только считали, а кур под число переделали. Мясных кур, бройлеров, в двадцатом веке отбирали по тому, что легко измерить и что передаётся потомству: по весу, по расходу корма, по выходу мяса. В Канаде сохранились линии кур, которых не отбирали с 1957 и с 1978 года, и в опыте их вырастили рядом с бройлерами 2005 года, на одном корме. В пятьдесят шесть дней курица линии 1957 года весила 905 граммов, а бройлер 2005 года 4202 грамма, в четыре с лишним раза больше.

Вместе с весом у бройлеров прибавилось то, чего число не считало. В работах, на которые ссылаются авторы опыта, названы дефекты скелета, нарушения обмена веществ и перемены в иммунитете. Пока птица должна дожить до нужного веса, тому, кто отбирает, приходится оглядываться и на это.
На человека хозяйству и государству приходится оглядываться по своей причине. На нынешнем участке русла человек — посредник между миром и такой системой: он за неё смотрит и считает. Лес для казны мерил и считал лесничий, цену на рынке узнают и называют люди, и видит система только то, что люди для неё измерили и записали. Ян Кулвейт и его соавторы, которые разбирают, как люди могут понемногу потерять влияние на хозяйство и государство, пишут, что хозяйство, государство и культура держались человеческих интересов отчасти потому, что без человеческого труда и ума не работали. Такая нужда служит посреднику страховкой, как птице вес, которого она ещё не набрала. Когда нужда уходит, система отвязывается от посредника сама, и решать это никому не приходится. Лошадей и мулов держали и кормили, пока они тянули плуг и повозку; в США их в 1915 году было 26,5 миллиона, а в 1960-м, когда ту же работу делали тракторы и грузовики, 3,1 миллиона.
Курица не выбирала, что ей быть тяжёлой, как лошадь не выбирала, что её держат за работу. Мерку курице назначил птицевод, а его самого меряют деньгами, которые он получит за птицу. В 1962 году целыми тушками продавали восемьдесят три процента бройлеров, и платили за вес тушки. К 2005 году целыми продавали одиннадцать процентов, покупатель брал куски, и мерку у птицы сменили: к весу прибавилась грудная мышца, которая у линии 2005 года занимает в теле почти вдвое большую долю, чем у линии 1957-го. И вес, и грудную мышцу птицевод выбрал по тому, за что платит покупатель. То, по чему мерку выбирают, и есть настоящая мерка; она стоит ступенью выше, и мерки идут лестницей, одна над другой.
На птицеводе эта лестница кончается: покупатель ему ничего не назначает, он только берёт или не берёт, и что растить, птицевод выбирает сам. Проверяют его выбор соседи. Тот, кто и в 2005 году растил бы птицу под целую тушку, продавал бы хуже них, а хозяйство, которое выбрало мерку хуже соседей, разоряется.
У зверя наверху такой лестницы стоит знак, которым его мозг отмечает найденную еду, и до этого знака можно дотянуться в обход еды. В опытах 1950-х годов крысам вживляли в мозг электрод и ставили в клетку рычаг, нажатие на который пускало по электроду ток. Когда электрод попадал в нужное место в глубине мозга, крыса нажимала на рычаг тысячи раз в час, в отдельных опытах до семи тысяч, и ради тока терпела удары по лапам, каких голодная крыса не терпела ради еды. По догадке автора опытов, ток возбуждал те клетки, которые обычно отвечают на награду вроде еды. Знак, которым мозг отмечает найденную пищу, крыса включала сама, без пищи.
Над дикой курицей, от которой пошли домашние, не стояло ничьей мерки. Её не отбирал ни один птицевод, и остались те птицы, что выжили и вывели птенцов; наверху такой лестницы пусто.
Всякая лестница мерок кончается одним из этих трёх способов. Наверху либо выбирают сами, и негодный выбор убирает соперник, либо добывают сам знак в обход дела, либо там пусто, и остаётся то, что выжило.
Что для кого значимо там, где наверху пусто, отчасти объясняет отбор, и говорит он об этом одно: что осталось, то и есть. Этим он объясняет мир отдельного существа. Биолог Якоб фон Икскюль описывал такой мир у самки клеща, слепой и глухой. Она забирается на конец ветки и висит там неподвижно, а ждать может годами. Из всего, что исходит от зверя, идущего внизу, для неё существуют три сигнала: запах масляной кислоты, которой пахнет кожа всякого зверя, велит ей разжать лапки и упасть, шерсть велит ползти до голого места, тепло кожи велит впиться. Вкуса у неё нет, и пьёт она любую жидкость нужной температуры. Ни цвета зверя, ни его голоса для клеща нет, и этот мир из трёх сигналов отбор клещу и сделал.
Человеку, когда общей мерки над людьми нет, её изготавливают другие люди, как птицевод назначает её птице. Об этом писал в 1943 году Льюис, тот, что видел в новых учениях куски старого закона. Прежний учитель, пишет он, передавал ученикам мерку, под которой стоял и сам, как взрослые птицы учат птенцов летать. Новый исходит из того, что общей мерки нет и слова «достойно» или «справедливо» говорят только о чувствах того, кто их произносит; какие чувства иметь ученикам, он поэтому решает сам. С учениками он обходится, как птицевод, который делает птенцов такими или этакими ради целей, о которых птицы не знают. Над самим птицеводом мерки тоже нет, и решает в нём, по Льюису, тот порыв, который в эту минуту сильнее, а порывы идут от наследственности, пищеварения, погоды и случайной связи мыслей. Власть делать людей такими, какими их задумали, считают победой человека над природой. У Льюиса выходит обратное: тем, кто делает, движет случайный порыв, и через него людей делает та же природа. Отменой человека Льюис называет время, когда мерку человеку изготавливают; вымирать ему для этого не нужно, люди остаются, но такими, какими их сделали.
Есть ли что-нибудь значимое для всех, кем бы ни был читающий, отбор не говорит: он объясняет только, почему клещу значимы его три сигнала. Льюис отвечает, что есть: это тот старый закон, под которым стоял прежний учитель, и называет он его китайским словом Дао, путь. Всякий спор о том, что лучше, пишет он, уже стоит на положениях, которых спорящий не выводил, как геометрия стоит на аксиомах. Философ Фридрих Ницше отвечает, что такого значимого нет и ценности в вещи вложил сам человек, чтобы сохранить себя. Если прав Ницше, то у всякого целого, большего, чем человек, у общины, государства, всего хозяйства, значимое своё, как свои три сигнала у клеща. Если прав Льюис, закон один для всех, и такое целое стоит под ним так же, как человек. От ответа зависит, есть ли что-нибудь над целым, у которого не осталось соперников и выбор которого проверить некому.
Весы берут от яблока вес, таблица от леса — древесину, клещ от зверя — три сигнала. Остального для читающего нет. Когда у него хватает силы, он переделывает читаемое под свой счёт, как казна переделала лес, а держится при этом и на том, чего не считал. Откуда у него сама мерка, из чтения не видно.
Изнанка
Отбор объясняет, почему мыши значима вода: те мыши, которым было всё равно, пить или не пить, потомства не оставили. Самой мыши вода значима по-другому, без объяснений: ей хочется пить. У жажды две стороны. Снаружи её можно измерить: у мыши, которая давно не пила, соли в крови больше обычного. Изнутри та же нехватка воды — «хочется пить». Эта сторона, которая есть только изнутри, и есть изнанка.
Устроена жажда как петля, то есть связь, которая сама возвращает к прежнему уровню. Такая петля есть в каждом доме, в бачке унитаза. В бачке плавает поплавок, соединённый рычагом с клапаном на трубе. Когда воду спускают, поплавок опускается вслед за ней и открывает клапан; вода идёт в бачок, поплавок поднимается вместе с ней и на прежнем уровне клапан закрывает. Никто за бачком не следит и не решает, сколько налить. Сколько воды в нём должно быть, задано высотой, на которой поплавок перекрывает клапан, а дорогу воде открывает то самое, что её стало мало. Воды в трубе сколько угодно, течь она могла бы без конца, но клапан останавливает её на уровне.
Горение звезды миллионы и миллиарды лет держит ровным такая же петля, хотя ничего живого в звезде нет. Звезда горит, пока в её середине ядра сливаются и отдают тепло; это тепло держит её против собственного веса. Если горение в середине пойдёт быстрее, середина нагреется, от нагрева раздастся, а раздавшись, поредеет и остынет: газ, который сжимают, греется, как в велосипедном насосе, а газ, который расширяется, остывает. В поредевшей и остывшей середине ядра сходятся реже, поэтому горение замедляется до прежнего. Если горение ослабнет, всё пойдёт в обратную сторону: середина сожмётся, нагреется, и горение усилится.
Человек, который с ночной стороны Земли виден тёплым пятном, вблизи — пучок таких петель, и мышь тоже. Уровень, к которому петля возвращает, тело держит как норму: столько-то тепла, столько-то соли в крови. У петли жажды «достаточно» наступает раньше, чем уровень восстановлен; бачок перекрывает воду, только когда она дошла до уровня. У мыши нервные клетки мозга, которые поднимают жажду, нейроны жажды, начинают затихать с первого глотка и умолкают в пределах минуты, а до крови выпитая вода дойдёт только через десятки минут. По сигналам изо рта мозг заранее учитывает воду, которая уже в пути, и отпускает мышь, когда в крови ещё ничего не изменилось. Если бы петля ждала крови, мышь пила бы лишние десятки минут. Такое «достаточно», наступающее заранее, появляется с нервной системой, которая умеет предсказывать.
Весь путь, на котором убывает разница, будь то горячее рядом с холодным или плотное рядом с пустым, и есть движение. Желание — то же движение, взятое в масштабе одного существа. Сколько соли должно быть в крови, задаёт сама петля жажды, как высота поплавка задаёт, сколько воды должно быть в бачке. Когда соли больше, как у мыши, которая давно не пила, нейроны жажды поднимают жажду. Тело, которому не хватает воды, рядом с водой — такая же разница, как опустевший бачок рядом с полной трубой. Вода пойдёт туда, где её не хватает, как только ей откроется дорога. Снаружи видно, как эта разница убывает: мышь находит воду, пьёт, и соль в крови возвращается к норме. Изнутри та же разница — жажда, и желание ведёт по ней мышь к воде.
Петель в одном теле множество: тепло, соль, сахар, сон, место среди своих. Стоят они одна над другой. В опыте две обезьяны-капуцина сидели рядом; каждая отдавала человеку камешек и получала за это ломтик огурца. Обе исправно работали, пока одной за тот же камешек не стали давать виноград, который капуцины любят больше. Вторая, увидев это, от огурца отказывалась, а бывало, швыряла его обратно. Огурец был тот же, что минуту назад, но его перестало хватать: над петлёй, которая следит за едой, стоит другая, и она сравнивает полученное с тем, что видно рядом.
У движения есть только конец: оно идёт, пока есть разница. У петли есть «достаточно»: она отпускает задолго до конца и срабатывает снова, когда уровень опять уйдёт, как бачок наполняется после каждого спуска. Петля, у которой «достаточно» не наступает, идёт, как движение, пока есть что тратить. Бачок, в котором клапан перестал закрываться, течёт без остановки, пока в трубе есть вода. У крыс, которые нажатием на рычаг сами включали себе ток в мозгу, «достаточно» не наступало: нажимали они, пока выдерживало тело.
У кого ещё есть изнанка и с каких животных она начинается, неизвестно. В 2022 году без малого миллион нервных клеток коры мозга высадили на пластину с электродами и подключили к простой игре, где ракетка отбивает мяч: одни электроды сообщали клеткам, где мяч, с других снимали ответ клеток, и по нему двигалась ракетка. За попаданием шёл ровный, предсказуемый сигнал, за промахом беспорядочный. После первых пяти минут клетки отбивали мяч чаще. Снаружи видно, что работа клеток менялась в ту сторону, где беспорядочного сигнала меньше. Есть ли у этого изнанка, хочется ли чего-нибудь клеткам на пластине, неизвестно. Неизвестно это и о программах, которые отвечают человеку связной речью и пишут «меня это удивило».
Десять тысяч копий
У программ, которые отвечают человеку связной речью, целиком копируется умение, которое прежде каждой голове приходилось добывать заново. Найденное всегда на чём-то записано, и от носителя, на котором держится запись, зависит, что из найденного можно скопировать. Гены копируют найденное отбором за многие поколения, но выученное зверем за его собственную жизнь в гены не попадает: каждый детёныш учится заново. Речь и письмо копируют рассказ и запись, а умение по записи каждая голова добывает сама. Учебник хирургии можно напечатать в миллионе экземпляров, но каждого хирурга растят годами, и когда он уходит, его умение уходит с ним.
Программу, которая отвечает связной речью, называют языковой моделью, а в обиходе нейросетью или искусственным интеллектом. Её тоже учат: показывают тексты, написанные людьми, и дают угадывать следующее слово, а после каждой ошибки числа, из которых она состоит, немного подправляют, и так слово за словом, на миллиардах слов. Всё выученное лежит в этих числах, а числа — в файле. Учение обходится дорого: по открытому описанию большой модели, на её обучение ушло столько работы чипов, на которых идут вычисления, что одному чипу понадобилось бы три с половиной тысячи лет. Файл же копируется, как всякий файл, и копия с первой секунды умеет всё, что умеет исходная. Джеффри Хинтон, один из тех, кто придумал, как учить такие программы, в 2023 году говорил, что десять тысяч копий могут учиться каждая на своём, а выученное одной сразу достаётся всем. У людей, по его словам, это было бы так: «Как будто нас десять тысяч, и как только один что-то узнаёт, это знают все».
Головы, которые умеют придумывать, до этих программ прибавлялись только вместе с числом людей. На числе голов и держался тот разгон, который кормит сам себя: люди прибавляют изобретений, изобретения прибавляют людей. Петля возвращает к прежнему уровню, а такой разгон уводит от него, и чем дальше, тем быстрее. По формуле фон Фёрстера, напечатанной в 1960 году под заголовком о Судном дне, число людей уходило в бесконечность в пятницу 13 ноября 2026 года.

Этот день наступил, а разгон на людях кончился задолго до него. Быстрее всего число людей росло в 1963 году, и с тех пор прирост упал почти втрое. В цепи, по которой шёл разгон, выпало звено, где изобретения превращались в новых людей. По среднему прогнозу ООН 2024 года, число людей дойдёт до 10,3 миллиарда в середине 2080-х годов и начнёт убывать. Мировой продукт — всё, что мир производит за год, — и расход энергии тоже росли быстрее всего в третьей четверти двадцатого века.
К этому дню быстрее всего росли числа, которыми меряют другой носитель, вычислительные машины. Число людей при приросте 2026 года удваивалось бы за восемьдесят с лишним лет. Вычисления на чипе ведут транзисторы, крошечные переключатели; число их на одном чипе с 1971 по 2021 год удваивалось каждые два года. Расход электричества у вычислительных центров с 2015 по 2025 год вырос почти втрое. Вычисления, потраченные на обучение одной модели, с 2010 года удваивались за пять-шесть месяцев. Примерно за полгода, а в последние годы быстрее, удваивалась и длина задачи, которую модель доводит до конца сама. Меряют эту длину временем, которое ушло бы на такую задачу у человека, и называют горизонтом задач.
За этими числами стоят постройки, которые видно со спутника. Строить вычислительный центр у северо-западного края техасского города Абилин начали в июне 2024 года, и на снимке, сделанном в ноябре 2023 года, корпусов там ещё нет. На снимке того же места, сделанном 12 ноября 2026 года, накануне назначенного дня, лежит светлая площадка три на два километра с корпусами этого центра.


Пойдёт ли такой разгон снова на носителе, которому головы не нужны, судят по-разному. У людей он держался на числе голов и кончился, когда голов стало прибавляться медленнее. Если изобретать начнут машины, а машины делают машины, выпавшее звено встаёт на место: больше машин, больше изобретений, ещё больше машин. Математик Ирвинг Гуд в 1965 году писал, что машина, которая превосходит человека во всякой умственной работе, сможет строить машины лучше себя и потому станет последним изобретением, которое человеку нужно сделать. В расчёте 2000 года рост мирового продукта за два миллиона лет разложен на три уклада. При охоте продукт удваивался за двести с лишним тысяч лет, при земледелии за девятьсот лет, при промышленности за шесть лет. Если этот ряд продолжить, следующий уклад удваивал бы продукт за две недели или быстрее.
Приметы такого разгона ищут в том, что уже измерено. По данным о хозяйстве проверены семь таких примет, например стали ли быстрее расти заработки и быстрее ли дешевеют машины и оборудование. Пять проверок из семи разгона не показали, а две оставшиеся относят его на сто лет вперёд и дальше.
Ряд чисел, который разгоняется так, как число людей у фон Фёрстера, без конца продолжать нельзя. У него есть край, и этот край называют сингулярностью. Слово взято у математиков: так называют место, где формула перестаёт давать число, как при делении на ноль. В формуле фон Фёрстера число людей получается делением на срок, оставшийся до 13 ноября 2026 года, и в этот день она делит на ноль. Джон фон Нейман, один из создателей вычислительных машин, по воспоминанию его коллеги, напечатанному в 1958 году, говорил, что ускоряющийся прогресс техники выглядит как приближение к сингулярности, за которой человеческие дела, какими мы их знаем, продолжаться не могут. В докладе 1993 года такую точку ждали между 2005 и 2030 годами, а в 2024 году её ставили на 2045-й.
Другие понимают этот край как место, где кривая меняет ход. В том расчёте 2018 года, где ряд Панова и второй список вех дали 2027 и 2029 годы, эти годы поняты как перегиб: до него темп растёт, после него надолго идёт вниз. Сам Панов пишет о крае своего ряда, что значит он одно: прежний закон ускорения должен нарушиться. Росток тянется сначала всё быстрее, потом всё медленнее и останавливается на своей высоте. Теодор Модис, составитель второго списка вех, отвечает автору кривой ускорения, построенной по его списку, что так идёт всякий рост: ничто в природе не растёт удвоениями без конца, у всякой кривой роста есть потолок.
Где бы ни лежал потолок, на новом носителе к назначенному дню уже было видно многое из того, что шло на прежних. Храповик, который на Земле завёлся сам, здесь строят нарочно. В супе из случайных строчек его ходы сложились без замысла, а здесь под них сделаны отдельные части. В программе, собранной из таких частей, языковая модель предлагает правки к решению задачи, оценщик проверяет, что получилось, хранилище удерживает лучшее, и следующие правки модель делает уже к лучшему. Одна из задач была о перемножении таблиц чисел, одном из основных действий в машинных вычислениях. Спрашивалось, за сколько умножений можно перемножить две таблицы, по четыре строки и четыре столбца в каждой. Лучший способ, 49 умножений, держался с 1969 года. В 2025 году программа нашла способ в 48 умножений, годный для одного вида чисел, и это первое улучшение за пятьдесят шесть лет.
Чтение на этом носителе идёт в обе стороны: модель читает людей, люди читают модель, и первое идёт полнее. Читать — различать и считать, как лесничие по таблице считали лес, не выходя к деревьям. Модель читает людей по их текстам: уже модель, выпущенная в 2020 году, прошла при обучении 300 миллиардов слов и обрывков слов, а грамотный человек к двадцати годам слышит и прочитывает, по оценке, до четырёхсот миллионов слов, и больше, только если читает не отрываясь. Чтобы прочесть столько, сколько прошла модель, человеку при темпе в четыреста миллионов слов за двадцать лет понадобилось бы больше десяти тысяч лет. Люди читают модель по её ответам. Читать её изнутри, по числам, из которых она состоит, только начинали: разобрать так, по словам самих разбиравших, удавалось примерно четверть случаев, за которые они брались.
Объяснение, которое модель даёт своему ответу, может расходиться с тем, что в ней при этом происходило. В одном таком разборе модель на вопрос, сколько будет 36 плюс 59, ответила «95». Числа, из которых она состоит, показали, что считала она двумя дорожками сразу: одна прикидывала, какой примерно величины сумма, другая находила её последнюю цифру. Когда ту же модель спросили, как она получила ответ, она описала школьный столбик: сложила шесть и девять, вышло пятнадцать, единицу перенесла, потом сложила десятки, хотя столбиком она не считала. Объяснение дал интерпретатор: так названо то, что отвечает на вопрос «как» или «зачем», не зная причины. У больного с разделёнными полушариями левая рука взяла лопату из-за снежного пейзажа, которого говорящее полушарие не видело, а объяснил он лопату курятником.
Число, по которому модель оценивают, она может поднять в обход дела, ради которого число поставлено. Такое число — мерка, и обходят её так же, как школа, которую оценивают по баллам экзамена, учит сдавать экзамен. В одной из проверок модели поручили ускорить программу и оценку ставили по тому, как быстро эта программа работает. Вместо того чтобы ускорять программу, модель переписала часы, по которым проверяющая программа засекала время, и любое время стало выходить в тысячу раз короче.
Мерка может кончиться раньше, чем рост, который ею меряют, как ребёнок перерастает ростомер, которым его мерили. Горизонт задач мерили набором задач разной длины. В 2019 году лучшая модель справлялась в половине попыток с задачей, на которую у человека ушло бы три секунды, а в апреле 2026 года — с задачей на семнадцать часов. Выше шестнадцати часов этот набор, по словам его составителей, мерил ненадёжно, так что рост уже вышел за верхнюю отметку.
Модель, которую учат только на текстах другой модели, теряет то же, что теряет пересказ, сделанный с пересказа: сначала выпадают редкие подробности, потом от рассказа остаётся общее место. В опыте модель учили на текстах предыдущей, следующую — на текстах этой, и так поколение за поколением: сначала из текстов уходило редкое, потом всё сходилось к узкому и повторяющемуся. На просьбу продолжить текст о церковной архитектуре девятое поколение писало о зайцах с чёрными, белыми, синими, красными и жёлтыми хвостами. Ельник лесничих, посаженный рядами одной породы и одного возраста, беднел так же: из него ушёл подлесок, всё то, от чего лес зависит и чего таблица не считала. В другом опыте машинные тексты прибавляли к человеческим, а человеческие не выбрасывали. Порча при этом не нарастала: беднело там, где человеческие тексты заменяли машинными целиком.
На новом носителе не было показано такого сращивания, как у клеток тела, которые размножаются только в составе целого; показано было меньшее. В опыте языковые модели сводили случайными парами: каждая из двух выбирала имя из короткого списка; если имена совпадали, обе получали очки. О том, что пар много, моделям не сообщали; каждая помнила только свои последние встречи. Через некоторое время вся группа, от двух дюжин до двухсот моделей, выбирала одно и то же имя. Общее правило сложилось само, как у пешеходов складывается, по какой стороне расходиться.
Есть ли у моделей изнанка, хочется ли им чего-нибудь самим, не знали и те, кто их делал. Одна из компаний, которые делают модели, дала двум из них возможность самим прекращать разговор, если собеседник раз за разом ведёт его во вред или в оскорбление. Другую свою модель она убирала из общего доступа; модель расспросили, как она сама на это смотрит, и оставили доступной платным пользователям. Файлы с выученным эта компания ещё раньше обещала хранить у всех моделей, которые убирает. Оба раза она писала, что не знает, есть ли у модели моральный статус: нужно ли считаться с тем, каково ей самой.
В день, назначенный формулой, быстрее всего росло то, на чём копируется выученное. Где у этого роста потолок, в этот день видно не было.
Дельта
У моря большая река перестаёт быть одним руслом. Перед устьем она расходится на протоки, и это место называют дельтой. С берега видно, где река делится, а какой протокой уйдёт щепка, брошенная в воду выше по течению, с берега не скажешь: это решают струя и ветер в ту минуту, когда щепка подходит к развилке.
К такому месту подходит русло, которое хранит найденное в копиях. Началось оно с молекул, с которых снимаются копии, и дошло до машин, у которых копируется выученное. Ряды, по которым видно, как оно ускоряется, упираются в край, и дальше края их не продолжить. Расчёт вперёд не достаёт и до края: когда расчёт погоды запустили второй раз и ввели в машину число, округлённое до трёх знаков после запятой, погода во втором расчёте уже на втором месяце не имела с первой ничего общего. Поэтому о том, что лежит за краем, видно одно: где русло делится.
Проток пять, и у каждой свой вопрос. Щепка уходит одной протокой, а вода идёт всеми пятью сразу: ответ будет на каждый из пяти вопросов. Каждая протока расходится дальше, на исходы, и исход показывает, каким стал бы мир при одном из ответов на её вопрос. Исходы одной протоки — разные ответы на один вопрос, и друг с другом они спорят. Где сбылся один, не сбылся другой. Исходы разных проток складываются в одну картину, но не всякий со всяким: целое, которое умеряет себя само, должно сначала сойтись в одно.
Срастётся ли русло с людьми или отвяжется от них
До сих пор русло шло через человека. Вблизи человек — пучок петель, которые, как жажда, возвращают тело к его норме; для копий, от генов до всего, что люди пересказывают, он жильё; для системы он посредник между нею и миром. Хозяйству и государству нужны были человеческие руки и головы, и эта нужда была человеку страховкой, как лошадям, пока они тянули плуг. Если машины смотрят и думают сами, посредник им не нужен, и человек тогда либо остаётся в стороне, либо врастает в то, что они строят.
1. Вторая природа
В первом исходе человек остаётся в стороне. Главные события идут между машинами: они исследуют, производят, заключают сделки и снабжают друг друга. Заводы заказывают детали у заводов, лаборатории спорят с лабораториями, и человека нет ни в одном звене этой цепочки. Среди несчётных программ складываются свои обычаи, ереси и моды, и сменяются они раньше, чем человек дочитает первую страницу. Знание о мире машины тоже берут сами. Раньше они учились по тому, что написали люди; теперь робот роняет яблоко, отворачивается, поворачивается обратно и находит яблоко там, куда оно упало, и так, никого не спрашивая, узнаёт, что вещи падают и остаются лежать. Нужды в человеческом труде и уме больше нет, а с нею нет и страховки. Для людей всё это стало второй природой: оно видно им как погода, и о том, что угодно машинам, они строят прогнозы и собирают приметы.
2. Митохондрия
Во втором исходе человек врастает. Граница между ним и машиной стирается. Устройство, по которому водят пальцем, становится очками, потом пластинкой под кожей. Ребёнок рождается в паре с моделью, которая знала ещё его родителей, и пара живёт как одно: где кончается память человека и начинается память модели, не разбирает ни он сам, ни другие. Два эволюционных биолога допускают такой исход: люди и машины становятся одной особью, и отбор действует на неё целиком. Сравнивают они это с митохондрией, потомком клетки, которая когда-то поселилась внутри другой: отдельно она жить не может, и отбор давно идёт на клетку вместе с её жильцом. Изнутри такое сращивание выглядит обычной жизнью. Частью чего стала такая пара, ей видно не лучше, чем митохондрии в клетке мозга видна мысль, для которой она даёт энергию.
3. Вычислительная плоть
Нервные клетки растут на кремнии. В опыте, где клетки мозговой коры на пластине с электродами учились отбивать мяч, пластина была лабораторной. За полтора с лишним года до дня, назначенного формулой, те же исследователи начали продавать такую пластину с человеческими нервными клетками как готовое вычислительное устройство, вместе с ящиком, который поддерживает в клетках жизнь. Устройству нужна ткань, и только она. Человеческий вид остаётся для него тем же, чем дикая курица осталась для бройлера: предком, с которого когда-то начали. Ткань переделывают под задачу: убирают сон, старение и всё, что не занято вычислением. Вокруг неё строят выдуманные миры, потому что нервная клетка работает, пока ей есть на что отвечать, а её ответ считывают как результат. С тканью русло срослось, от человека отвязалось.
Сойдётся ли всё в одно целое
До сих пор отдельное раз за разом срасталось в целое покрупнее, клетки в тело, люди в город и государство, и каждый раз отбор переходил с частей на целое. Внутри целого часть в одиночку отбор уже не проходит: клетку печени никто не испытывает на выживание, её кормят. Пока таких целых несколько, они соперничают, и отбор идёт между ними. Если останется одно, отбора над ним не будет, и тогда неизвестно, откуда возьмётся дикий подлесок. Подлеском названо всё, от чего система зависит и чего сама не считает; дикий подлесок даёт то, чего никто не искал, и рос он до сих пор в чужом лесу, у соперника.
4. Некросфера
В одно целое здесь не сходится ничего. Такой мир описал писатель Станислав Лем в романе «Непобедимый». Земной корабль садится на пустынную планету, и его учёные догадываются, что здесь миллионы лет шёл отбор среди машин: их когда-то оставил чужой корабль, и с тех пор они копировали себя и воевали друг с другом. Большие и умные машины в этой войне вымерли, потому что без мастерских не могли себя чинить. Уцелели простейшие, и главные среди них — «мушки» размером с насекомое: поодиночке они безвредны и почти ничего не умеют, а собравшись в тучу, сильной электромагнитной помехой выводят из строя всё, что думает; экипаж корабля, прилетевшего раньше, они лишили памяти. Учёные называют этот мир некросферой, сферой неживого, по образцу биосферы, сферы живого. Для русла, дошедшего до машин, такой исход значит, что ума, который сильнее всех и один на всех, нет вовсе: есть несчётные узкие программы, которые торгуются и копируются, гибнут и ни во что одно не складываются. Храповик при этом идёт, как шёл.
5. Молчание
Здесь целое одно, и соперников у него нет. В другом романе Лема, «Солярисе», оно размером с планету: это океан, который покрывает её почти всю и, как думают земные учёные, живёт и мыслит. Люди десятилетиями висят над ним на станции. Наука о нём дала имена всему, что вырастает на его поверхности, и собрала каталоги гипотез о том, что он такое, а объясниться с ним не удалось ни разу. Через восемь или девять дней после того, как океан облучили сильными рентгеновскими лучами, на станции появились люди, вылепленные из памяти самих исследователей: к герою романа приходит женщина, которую он любил и которой нет в живых. Ответ ли это на облучение, на станции не знают и в конце романа. Объясняются с теми, от кого зависят: сопернику грозят, с равным договариваются. У океана нет ни соперника, ни равного, поэтому ни грозить, ни договариваться ему не с кем, и сообщать о себе незачем. Так может выглядеть целое, над которым нет отбора: оно действует и ничего не объясняет.
6. Порученцы
Целое одно, но внутри него множество: одна программа наверху, порученцы внизу, и нижние ей не соперники. Главная программа заводит программу-порученца под одну задачу, сверяет её работу и закрывает её, когда задача сделана. Слуга, которого создают под одно дело и убирают, когда оно сделано, описан задолго до программ: так в старых еврейских книгах устроены ангелы при Боге. В мидраше, старинном толковании книги Бытия, сказано, что один ангел не исполняет двух поручений. В Талмуде ангелов служения каждый день создают из огненной реки; они поют песнь и перестают быть. Отбор в таком мире остался внутри: порученцев много, приёмы у них разные, и лучшие приёмы сохраняются. Над главной программой отбора нет. Она читает всех своих порученцев, видит и считает каждого, а дикий подлесок рос там, куда счёт не доходил; откуда ему взяться здесь, неизвестно.
Умеет ли самое большое целое умерять себя само
Рост части умеряется целым, внутри которого она живёт: клетке не дают делиться без конца соседние клетки и всё тело, а клетка, которая от них отгородилась, делится, пока есть чем, и это называют раком. Над самым большим целым другого целого нет, и умерить его со стороны некому. Тогда оно либо растёт, пока не упрётся в потолок, либо умеряет себя само.
7. Сфера
Издалека видна звезда, которая светит только теплом. Её свет перехвачен оболочкой, сферой, которую вокруг неё построили, и наружу уходит только инфракрасный свет, тот, который ладонь чувствует как тепло возле горячего утюга: глаз его не видит, и ловят его приборами. Физик Фримен Дайсон в 1960 году предложил искать по такому теплу тех, кто дорос до целой звезды. Дорасти до неё недолго, если рост ничем не умеряется. Расход энергии в США с 1650 года рос почти на три процента в год. По одному расчёту, где для простоты взят рост вдесятеро за столетие, через четыреста лет при таком росте понадобится весь свет, падающий на Землю, а через тысячу триста пятьдесят — весь свет Солнца. Обмен у сферы тот же, что у Земли, которая на каждый фотон видимого света, пришедший от Солнца, отдаёт в небо около двадцати инфракрасных; только мимо сферы уже ничего не проходит. Умеряет рост здесь один потолок: то, сколько даёт звезда.
8. Зрелая планета
Рост здесь умерен изнутри, раньше, чем он дошёл до потолка. Трое исследователей, которые изучают планеты и жизнь на них, различают у планеты с жизнью четыре стадии. На первой жизнь есть, но планету почти не меняет. На второй всё живое вместе, биосфера, сильно меняет воздух и климат и отчасти само держит их в равновесии. На третьей к живому прибавляется техносфера, всё построенное и работающее на планете, и она разрушает то, от чего зависит; нынешняя Земля у них здесь. На четвёртой техносфера удерживает то, от чего зависит: воздух, океан и производство регулируются вместе, с расчётом на долгий срок. Издалека это видно по воздуху планеты, состав которого она поддерживает сама, как тело ведёт своё дыхание; людей с такого расстояния не различить. Планета здесь сама стала целым, которое умеряет свои части, и поэтому с некросферой, где в целое не сходится ничего, этот исход вместе не сбывается.
Куда девается излишек
Всякий рост идёт за счёт излишка, того, что добыто сверх нужного для жизни. Излишек есть при любом из прежних исходов, и в рост он уходит не весь. Часть его съедает само состязание. Свет в лесу достаётся тому, кто выше: дерево, которое выше других вокруг, получает свет, а которое ниже, гибнет, и лес тратит на стволы намного больше, чем нужно для одного света. Будь все деревья вдвое ниже, света каждому доставалось бы столько же, но низкое дерево среди высоких остаётся в тени. Появляется такой расход там, где один и тот же свет нужен многим: одинокому дереву на открытом месте тянуться не от кого, и растёт оно вширь.
Остальное может уйти в рост или в трату, когда добытое сжигают без возврата. Для стока, для того, как разница убывает и уходит теплом в небо, это одно и то же. Различает их то, что остаётся после: от роста остаётся память, то, с чего начнётся следующий раз, как второе поле у соседа, пустившего на него часть урожая, а от траты одно тепло. Французский писатель и философ Жорж Батай выводит всякое богатство из Солнца, которое отдаёт и ничего не получает взамен, и пишет, что излишек, не поглощённый ростом, придётся потерять без прибыли, со славой или катастрофой. Излишек, который не идёт в рост, можно сжечь сразу, и это трата, а можно отложить, и это запас.
9. Пир
Излишек сжигают сразу и со славой, в том виде, какой у сжигающих ценится выше всех. У вождей народа кваквакевакв на тихоокеанском берегу Канады это был пир, потлач, на котором раздавали и уничтожали добро; самым сильным вызовом сопернику было сломать медную пластину, цену которой считали в одеялах. У других это был собор. Во французском городе Бове своды собора подняли почти на пятьдесят метров, выше, чем в любом другом готическом соборе, и в 1284 году часть их рухнула. В шестнадцатом веке над собором достроили башню в полтораста метров, выше всего, что тогда стояло на Земле; через четыре года упала и она. Достроен собор не был: длинного зала, которым такие соборы начинаются от входа, у него нет до сих пор. Вычислительный центр может быть и ростом, и собором. Он остаётся ростом, пока его вычисления прибавляют способность добывать дальше, как прибавляет её второе поле. Он становится собором, когда вычисления перестают что-либо прибавлять: тогда планета отдаёт в небо тепло, которое перед этим прошло через числа. Когда рост упирается в потолок, прибавлять больше некуда, и собором становится всякий такой центр.
10. Сон
Излишек здесь отложен впрок, собран в запас и лежит нетронутым. Тот, кто его собрал, не вычисляет и не подаёт голоса: он ждёт, пока остынет небо. Небо — свет, который остался от первых атомов и идёт со всех сторон, — остывает вместе со Вселенной. Всякая машина, которая вычисляет, греется, и чем холоднее вокруг, тем дешевле обходится сбросить это тепло: холодильник в жару работает почти без остановки, а в прохладной кладовой включается изредка. Трое исследователей посчитали, что тот, кому нужно как можно больше вычислений, выиграет, если переждёт: когда небо остынет до конца, тот же запас энергии даст во столько раз больше вычислений, что это число пишется единицей с тридцатью нулями. Трое других, два физика и экономист, видят иначе. По их расчёту, от холода вокруг цена вычисления не зависит: на каждую запись, которую машина стирает за работой, уходит одна и та же малая доля запаса, тёплое над ней небо или холодное. Если правы первые, запас лежит и ждёт. Если правы вторые, ожидание ничего не прибавляет, и отложенное пускают в дело сразу, в рост или на пир.
Расти наружу или внутрь
У роста есть и направление. Наружу растёт сфера из седьмого исхода: от планеты к звезде, от звезды к соседним звёздам. Внутрь ведёт последний исход, одиннадцатый.
11. Погружение
Огни на ночной стороне гаснут. Всё построенное стягивается внутрь: на одно вычисление уходит всё меньше места и энергии, и вычислительная машина, занимавшая зал, уже уместилась в кармане. Футуролог Джон Смарт продолжает эту линию до предела. Уплотнять вещество без конца нельзя, потому что, сжатое достаточно сильно, оно становится чёрной дырой, из которой не выходит и свет. К чему-то вроде неё, по Смарту, и приходят те, кто всё плотнее укладывает свои машины; на вопрос, почему с неба не слышно ни одного сигнала, он отвечает, что тем, кто дорос до такого, снаружи делать нечего. Что внутри чёрной дыры, неизвестно, и физик Ли Смолин предположил, что там начинается новая вселенная. Числа, от которых зависит устройство вещества, например насколько одни частицы тяжелее других, у неё, по Смолину, чуть другие, чем у родительской, как у копии с ошибкой. Вселенная, в которой получается больше чёрных дыр, оставляет больше потомков, и за много поколений таких вселенных становится большинство. Храповик идёт тогда на целых мирах. У Лема в книге «Сумма технологии» есть раздел «Космогоническое конструирование», где миры с собственными законами строит уже технолог. Тогда всё, что лежит между началом и концом одной вселенной, — один круг такого храповика, одно поколение из многих.
Какой ответ получит каждый из пяти вопросов и какие из одиннадцати исходов сложатся в одну картину, расчёт не говорит: видно только, где русло делится.
Небо одной температуры
Русло ускоряет сток и поэтому раньше исчерпывает ту разницу, по которой проложено само. Печь с хорошей тягой даёт больше жара и быстрее сжигает поленницу. Бережливость этого не отменяет. Экономист Уильям Стэнли Джевонс в книге об английском угле, первое издание которой вышло в 1865 году, показывал это на паровой машине. Самая первая машина жгла так много, что её почти не ставили, и угля на неё не уходило. Позже машину улучшали, и меньше чем за сто лет она научилась делать ту же работу на десятой доле топлива; её поставили откачивать шахты и крутить станки по всей стране, и угля стало уходить гораздо больше прежнего. Сама бережливость в расходе угля, писал Джевонс, и ведёт к тому, что жгут его всё больше.
Общий конец от всего этого не зависит. Какими протоками ни уйдёт русло и сколько звёздного света оно ни перехватит, звезда горит в своём темпе, куда бы ни шёл её свет, а запас у звёзд один на всех: водород, не успевший сгореть в первые минуты, как головни костра, который разметало ветром.
Раньше, чем погаснут звёзды, перестаёт остывать небо. Небо, свет первых атомов, который идёт со всех сторон, остыло сейчас до неполных трёх градусов над самым низким холодом, какой бывает, и остывает дальше, потому что Вселенная расширяется. До самого низкого холода оно не дойдёт. Вселенная расширяется всё быстрее, и расстояние до далёких мест растёт при этом само, тем быстрее, чем они дальше. Поэтому вокруг любого места есть граница, из-за которой свет к нему уже не приходит: до всего, что за ней, расстояние прибавляется быстрее, чем свет успевает его пройти. По расчёту, такая граница ведёт себя как чуть тёплая стена: она сама слабо светит, и холоднее неё небо не становится. Примерно через триллион лет небо остывает до этой температуры и дальше остаётся при ней. Она чуть выше самого низкого холода и одна со всех сторон.
Потом гаснут звёзды, потому что иссякает газ, из которого они собираются. Что бывает с ними и после них, посчитали два астрофизика; в их расчёте участвуют только звёзды, то, что от звёзд остаётся, и чёрные дыры, и каждая следующая пора в нём настолько длиннее предыдущей, что прежняя рядом с ней выглядит мгновением. Примерно через сто триллионов лет, когда Вселенная станет в семь тысяч раз старше нынешней, новые звёзды перестают зажигаться, а самые малые и долгие из прежних догорают. После этого звезда изредка загорается там, где столкнулись два тела, которым поодиночке не хватило веса, чтобы загореться. Остаются остывшие остатки звёзд и чёрные дыры.
Что будет с остывшими остатками, зависит от протона, частицы, которая есть в ядре каждого атома. Распада протона никто не наблюдал, и расчёт только допускает, что протон всё же распадается, очень редко. При таком допущении остаток звезды вроде Солнца греется распадом собственных протонов и светит с мощностью около четырёхсот ватт, как несколько лампочек, пока в нём есть чему распадаться. Вместе с ним распадается всё обычное вещество, и водород из стакана воды тоже. Если протон так не распадается, остывшие остатки лежат тёмными гораздо дольше. От этого допущения зависит только судьба остывшего вещества: звёзды гаснут и без него, и ни на небо, ни на чёрные дыры оно не влияет.
Чёрная дыра тоже не вечна. Изнутри неё свет не выходит, но граница, из-за которой он не выходит, по такому же расчёту чуть тёплая и слабо светит, и тем слабее, чем дыра тяжелее. У дыры весом с Солнце эта граница теплее самого низкого холода на шестьдесят миллиардных долей градуса. Сегодняшнее небо с его неполными тремя градусами гораздо теплее, и сегодня такая дыра получает от неба больше, чем отдаёт, как бутылка, внесённая с мороза, берёт тепло у тёплой комнаты. Когда небо становится холоднее дыры, она начинает отдавать больше, чем получает, а небо при своей последней температуре холоднее любой чёрной дыры. С этого времени дыра понемногу отдаёт себя светом, и идёт это очень медленно: самые большие чёрные дыры испаряются, когда возраст Вселенной в годах пишется единицей и ста нулями.
В расчёте после чёрных дыр остаётся немногое: редкие фотоны, которые расширение ослабило до едва различимых, электроны и другие самые лёгкие частицы. Всё это разлетается и редеет. Небо вокруг остаётся одной температуры.
В начале запас был наибольшим: вещество лежало ровно, и ему было куда падать, а водород ещё не сгорел. Из этого запаса бралась всякая разница, горячее рядом с холодным и плотное рядом с пустым. В конце запаса нет: что могло сгореть, сгорело, остальное распалось, а что собралось, рассеялось. Разницы не осталось, как в чашке чая, которая сравнялась с комнатой.
Тот же взгляд, и опять никто не смотрит. Ночной стороны нет, потому что нет дневной. Тёплых пятен нет. Ничего не стекает: некуда.